Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

Когда Он уготовлял небеса, я была там. Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны ‹…›

Тогда я была при Нем художницею, и была радостию всякий день, веселясь пред лицем Его во все время,

Веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими (Притч. 8:24–27, 30–31).

Таким образом, «творческий метод», основной космогонический прием библейского демиурга, принципиально не отличается от традиций куда более архаических культур.

Действия библейского демиурга как бы повторяет пророк. В главе 19 книги «Исход», где повествуется о явлении Бога народу на горе Синай, Моисей проводит особую черту вокруг горы, как бы отделяя от народа сакральное пространство для Бога:

И проведи для народа черту со всех сторон и скажи: берегитесь восходить на гору и прикасаться к подошве ее; всякий, кто прикоснется к горе, предан будет смерти (Исх. 19:12)[107].

Точно так же шаманы первобытных народов, начиная камлание, которое всегда было попыткой проникновения в иной, нечеловеческий мир, мир смерти, использовали магические круги. Не последнюю роль в магических действиях шамана играл бубен, который имел форму круга. В немецкой народной книге о докторе Фаусте описываются действия Фауста, пытающегося вызвать нечистую силу. Они во многом имитируют действия первобытного шамана и тоже связаны с вычерчиванием круговых линий. Герой немецкой народной книги приходит в густой лес близ Виттенберга, зовущийся Шпессерским лесом, и под вечер на перекрестке четырех дорог чертит «палкой несколько кругов и два рядом так, что эти два были вчерчены внутри одного большого круга» [ДФ, 39].

Чешский язык сохранил этимологическую связь черчения линий и колдовства. Чешские этимологи усматривают родство лексемы čara ‘черта, линия’ со словами čary ‘чары, волшебство, колдовство’ и čarovat ‘чаровать, колдовать’. По мнению Й. Рейзека, древнейшим значением слова čara было ‘пограничная линия, отделяющая чародейский круг’ [Rejzek, 112]. На родство слов чары и черта указывал и В. И. Даль [Даль, IV, 583]. Таким образом, творить чары (т. е. ‘чертить линии’) когда-то буквально означало ‘колдовать’. Далее слова čaračary восходят к индоевропейскому *ker- ‘резать’, т. е. ‘разделять, разрезать землю’. В сущности, эти проведенные по земле «черты и резы» могут быть осмыслены как архаический дописьменный мнемонический прием фиксации мифологических знаний и ритуальных практик.

В польском языке имеется слово kresa ‘черта’[108], возникшее в результате заимствования немецкого Kreis ‘круг’. Не исключено, что в древности всякая черта мыслилась как фрагмент гигантского круга, просто не охватываемого человеческим зрением.

В этом плане примечательна зафиксированная в мифологии и фольклоре разных народов фигура пахаря, проводящего сохой или плугом борозду, которая является круговой или мыслится как круговая. Так, в русской былине «Вольга и Микула», относящейся к наиболее архаической части героического эпоса, где действуют герои еще докиевского периода, оба главных героя несут в себе рудиментарные мифологические черты. В этом отношении о Вольге исследователи сказали довольно много. В нем отмечены и элементы образа Бога-громовержца, и происхождение от мифологического Змея, и архаическое оборотничество. Архаическим же предшественником Микулы большинство исследователей считают «божественного пахаря» – культурного героя, научившего народ земледелию. С этим нельзя не согласиться, но при внимательном взгляде на сохранившиеся варианты текста можно заметить в образе Микулы и явные демиургические черты, связанные с космогонией.

Воины Вольги, преследуя пашущего поле Микулу, в течение трех суток не могут догнать его. Обычно за этим видят лишь утверждение приоритета мощи труженика, пахаря, кормильца Русской земли. Однако следует заметить, что Микула все это время кладет борозды не рядом друг с другом (как делал бы любой пахарь), а тянет одну, единую борозду через всю землю. Примечательно и то, что оратай «большие-то камни в борозду валит», т. е. производит не обработку земли, а ее разрезание, разделение, расчерчивание, устанавливает некую границу и возводит на ней укрепление из камней.

В этом отношении любопытна и чешская этногенетическая легенда о Либуше и Пржемысле. Либуше и ее сестры Кази и Тэтка – носители магической мудрости, т. е. шаманки, дочери генеалогического героя Крока (польская ипостась этого мифологического героя Крак считается легендарным основателем Кракова). Либуше, самая мудрая из сестер, после смерти отца избирается вождем племени, предрекает основание Праги и указывает народу, что ее мужем и первым чешским князем станет первый встреченный ритуальным шествием пахарь, имя которому Пржемысл. Здесь Пржемысл не только культурный герой, несущий народу знания о земледелии, а в первую очередь сакральная фигура, связанная с космогонией – с проведением пограничной черты и опахиванием будущего города – Праги.

Укажем еще два очевидных примера проведения пограничной черты, хронологически гораздо более поздних. Так, герой повести Н. В. Гоголя «Вий» Хома Брут, чтобы защититься от нечистой силы, «в страхе… очертил около себя круг. С усилием стал читать молитвы и произносить заклинания». Сочетание жеста (проведение черты) и вербального действия (молитвы и заклинания) останавливает хаотическую силу перед чертой: «Она стала почти на самой черте; но видно было, что не имела сил переступить ее»[109] [Г., I, 445].

Более древней, не столько хронологически, сколько стадиально, является черта, «проведенная» героем одной из вставных новелл романа Петрония «Сатирикон». Солдат, «сильный, как Орк», на глазах Никерота, рассказчика былички, «разделся и платье свое у дороги положил ‹…›, помочился вокруг одежды и вдруг обернулся волком ‹…›, завыл и ударился в лес». Перепуганный спутник подошел, «чтобы поднять его одежду, – ан она окаменела» [Петр., 273].

Вероятно, такое «проведение» черты восходит к животному «мечению» территории. Именно это инстинктивное, но вместе с тем семантизированное, включенное в рамки животной знаковой системы действие, по-видимому, положило начало такому универсальному феномену культуры человечества, как проведение черты между своим и чужим, человеческим и нечеловеческим[110].

Конечно, сам акт мочеиспускания – явление чисто физиологическое, вызываемое внутренними импульсами организма, тогда как мечение территории несет в себе знаковый код – предупреждение и ограждение. Не исключено, что на ранних стадиях зарождающейся человеческой культуры первобытные стоянки «ограждались» именно подобным образом.

На более поздних этапах такая черта могла уже проводиться путем обметания или опахивания. По этнографическим данным, в относительно недавнем прошлом в периоды эпидемий производилось опахивание населенных пунктов сохой, в которую вместо лошадей впрягались девушки в одних нижних рубахах. За сохою же при этом шла старуха тоже в нижней рубахе. На Русском Севере во время засухи нагая женщина с распущенными волосами объезжала ночью на бороне вокруг деревни, как бы огораживая, защищая, обороняя ее от засухи. В Орловской губернии так же защищали скот от падежа восемь девиц и две вдовы, одну из которых запрягали в плуг, а другую – в борону [СД, I, 238].

Хорошо известно, что Ромул, намечая границы Рима, опахал территорию будущего города плугом. Естественно, что этот акт осмысливался не только и не столько как разметка и планировка местности под строительство, а в первую очередь как проведение магической черты между культурным и диким пространством[111]. С этой точки зрения объясняется и убийство Ромулом своего двойника-трикстера Рема, попытавшегося перепрыгнуть через эту магическую черту, что равносильно нарушению (а значит, и разрушению) границы и культурного локуса в целом.

Согласно этрусскому мифу об основании Рима, убивая Рема, Ромул крикнул: «Так да погибнет всякий, кто перескочит через мои стены». Эта закрепленная мифом ритуальная фраза в сущности вербализует, если можно так выразиться, такое культурное явление, как пространственное табу. В Античности священная борозда, а также построенные на ее месте вал и ров составляли сакральную городскую границу, переход через которую карался богами и обрекал нарушителя на смерть. Любопытно, что у этрусков при проведении городской границы жрец поднимал лемех плуга на месте будущих ворот, тем самым прерывая борозду [40, 173–175].

Так формировалась единственно возможная точка соприкосновения двух миров, своего и чужого, и создавалась возможность перехода. И хотя построенные на пропаханной линии подлинные оборонительные сооружения (вал и ров, а позже и крепостная стена) были, в принципе, преодолимы (и люди это знали), магическая черта продолжала мыслиться как непреодолимая.

Античный плуг довольно долго был безотвальным, поэтому не столько вспахивал землю, сколько