Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

Кундера сравнивает психологический механизм lítost’и с работой двухтактного двигателя:

Lítost работает как двухтактный двигатель. Несчастье сменяется желанием отомстить. Стремление отомстить – это желание сделать так, чтобы твой партнер выглядел таким же несчастным, как и ты[97]. Мужчина не умеет плавать, а женщина, которой дали пощечину, плачет. Это делает их чувства одинаковыми и заставляет их любовь продолжаться [Kundera, 168].

По мнению Кундеры, если противник слабее, то lítost снимается агрессией[98].

Вторая ситуация, в которой, по мнению писателя, проявляется lítost, переносит читателя в детство героя. По воле родителей он вынужден обучаться игре на скрипке у очень амбициозного и жестокого преподавателя.

…Учитель периодически прерывал его игру, чтобы невыносимо холодным голосом объяснить ошибки. Он почувствовал себя униженным, и ему захотелось плакать. Но вместо того чтобы сыграть правильно и не делать ошибок, он нарочно брал неверные ноты. Голос учителя становился еще более невыносимым и грубым, а он все глубже и глубже погружался в свою lítost [Kundera, 167].

Если противник сильнее, то lítost, по Кундере, снимается истерикой и провокацией, желанием вызвать агрессию противника на себя. Это удар исподтишка, «убийство противника путем самоубийства». Моделируя дальнейшее развитие противоборства ребенка и учителя, писатель доводит его до логического конца:

Ребенок, играя на скрипке, фальшивит все больше и больше, пока учитель не придет в бешенство и не выбросит его из окна. Падая, ребенок наслаждается мыслью о том, что злобный учитель поплатится за свою жестокость. ‹…› Разбившийся ребенок лежит на тротуаре, но его безнравственная душа может быть вечно довольной, потому что учитель-скрипач подписал себе смертный приговор, выбросив его из окна [Kundera, 206–207].

Аналогия психологического механизма lítost’и с работой двухтактного двигателя, которую приводит Кундера, весьма показательна. По-писательски тонко автор романа сумел уловить синкретические истоки семантики этого чешского слова. Первый «такт» – лютость, ярость, крайнее озлобление, вызывающее обиду; второй «такт» – жалость, однако жалость особая, личностная – направленная на себя.

В связи с этим показательно, что, по мнению Анны А. Зализняк, чешская лексема lítost и однокоренные с ней слова могут соотноситься не только с русским словом жалость, но и со словом обида [22, 101]. Ср. фрагмент из романа Я. Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» и его русский перевод:

Jednou v Záběhlicích na Růžovým ostrové nechtěla ze mnou jít jedna taková maškara tančit, že prej mám voteklou hubu. Měl jsem pravda hubu vopuchlou, poněvadž jsem právě přišel z jedný taneční zábavy v Hostivaři, ale považ si tu urážku vod tý běhny. ‘Tak tu máte taky jednu, velečtená slečno,’ řek jsem, ‘aby vám to nebylo líto.’ Jak jsem jí tu jednu utrh, povalila celej stůl na záhradě [Hašek, 422].

– Раз в Забеглицах, на «Розовом острове», одна этакая харя не хотела со мной танцевать – у меня, дескать, рожа опухла. И вправду, рожа у меня тогда опухла, потому что я аккурат пришел с танцульки из Гостиваржа, но посуди сам, такое оскорбление от такой шлюхи! «Извольте и вы, многоуважаемая барышня, говорю, получить, чтобы вам обидно не было». Как я ей дал разок, она повалила в саду стол, за которым сидела [Гашек, 366].

Следует, конечно, сказать, что семантический анализ слова lítost, предпринятый М. Кундерой, не является в полном смысле лингвистическим. Это, скорее, анализ соответствующего чешского концепта, того, выражаясь словами Ю. С. Степанова, «сгустка культуры», в виде которого она входит в ментальный мир человека [50, 43]. Объем значений и сфера употребления лексемы lítost в чешском языке гораздо шире. В частности, она может обозначать не только жалость к себе, но и сочувствие к другому человеку[99]. См. у Я. Гашека:

Já myslela, milostpane, že se vrátějí až kolik roků ‹…› Já jsem si zatím vzala z lítosti na byt jednoho portýra z nocní kavárny [Hašek, 67].

– А я, сударь, думала, что вы вернетесь только через несколько лет… И я… тут… из жалости… на время… взяла в жильцы одного швейцара из ночного кафе [Гашек, 71].

Lítost для Кундеры – это не только форма межличностных отношений, он считает ее неким базовым концептом, определяющим логику коллективного поведения. По Кундере, lítost – один из важнейших элементов чешского менталитета, обусловленный особенностями исторической судьбы чешского народа. Именно поэтому данный концепт и вербализовался в чешском языке[100].

История чехов – бесконечная история сопротивления против тех, кто сильнее, непрерывный ряд славных поражений, с которых началась их история и которые вели к краху именно тех людей, кто наносил удары, – это история lítost’и. Когда в августе 1968 года тысячи русских танков оккупировали эту удивительную небольшую страну, я увидел лозунг, написанный на городских стенах: «Нам не нужен компромисс, нам нужна победа!» Вы должны понять, что это было не что иное, как выбор между различными вариантами поражения, но этот город отверг компромисс и жаждал победы! Это была говорящая lítost! Человек, охваченный ею, жаждет мести путем собственного уничтожения [Kundera, 207].

Кундера считает, что ни в одном из языков мира нет эквивалента чешскому слову lítost. Иначе говоря, данный концепт в других языках не получил словесного выражения, хотя, по мнению писателя, «трудно представить, как можно понять человеческую душу без этого слова» [Kundera, 166].

Следует, однако, сказать, что, несмотря на отсутствие в русском языке лексемы, соответствующей чешскому слову lítost, различные ситуации, в которых проявляется этот концепт, легко обнаружить на страницах русской литературы.

Герой повести И. А. Бунина «Деревня» Тихон Красов – своеобразный маргинал, человек, выпавший из сельской общины и ставший ее врагом, всю жизнь противопоставляет себя родной деревне Дурновке. Тихон – помещик, вышедший из мужиков, поэтому Дурновка для него как свой, так и чужой мир. Подводя итоги своей жизни, Тихон говорит брату Кузьме:

– Ты думаешь, легко мне досталась эта клетка-то золотая? Думаешь, легко было кобелем цепным всю жизнь прожить, да еще со старухою? Ни к кому у меня, братуша, жалости не было… Ну, да и меня не много жалели! Ты думаешь, я не знаю, как меня ненавидят-то? Ты думаешь, не убили бы меня на смерть лютую, кабы попала им, мужичкам-то этим, шлея под хвост, как следует, кабы повезло им в этой революции-то? Погоди, погоди, – дело будет! Зарезали мы их [Бунин, II, 102].

Показательно, что в этом монологе, вольно или невольно, Бунин устами Тихона моделирует ситуацию «песье-волчьего» бытия. Человек в возрасте, Тихон как бы выброшен из «культурного пространства» общины, не может, несмотря на все усилия, оставить наследника. Лютая ненависть к нему дурновцев является следствием его жестокости и беспощадности к ним, которая, в свою очередь, вызвана тем, что и его «не много жалели».

Модель двухтактного двигателя, о которой пишет Кундера, срабатывает и в социально-психологической ситуации, описанной в этом отрывке, однако русский писатель вынужден употребить два слова – жалость и лютый, значения которых некогда составляли синкретически неразделимое целое.

Пример, когда lítost снимается провокацией (пускай и потенциальной), находим в повести А. И. Куприна «Поединок».

Находящийся еще в самом начале своей военной карьеры подпоручик Ромашов, вызванный для должностного «разноса» к полковнику Шульговичу, слышит, как тот распекает одного из офицеров, который, выходя из кабинета, произносит: «Лют! Аки тигра!» [Куприн, II, 282]

Сам подвергшись разносу, молодой человек в какой-то момент уже не может сдерживаться, выслушивая оскорбления.

Странный, точно чужой голос шепнул вдруг извне в ухо Ромашову: «Сейчас я его ударю», – и Ромашов медленно перевел глаза на мясистую, большую старческую щеку и на серебряную серьгу в ухе, с крестом и полумесяцем.

Затем, как во сне, увидел он, еще не понимая этого, что в глазах Шульговича попеременно отразились удивление, страх, тревога, жалость… Безумная, неизбежная волна, захватившая так грозно