Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

насильник, тиран, зверь-человек, а с другой – закаленный боец, юноша (этакий сербский вариант русского доброго молодца). Вуками сербы называют также участников традиционных ритуалов, например вуки – это парни и девушки, озорующие во время свадьбы у дома молодоженов, либо юноши (обычно пастухи), которые на Рождество идут от дома к дому и затевают разные шутки и игры[89] (характерно в связи с этим, что сербы называют святки пасjа недеља [58, 122]). Следует отметить, что и те и другие группы молодежи имитируют действия предков, их участие в жизни общины, осуществляемое через ритуал, мифологическую разделенность и одновременно соотнесенность мира живых и мира предков (изначально тотемных).

Анализируя балканскую модель мира, Т. В. Цивьян отмечает, что феномен пастушества представляет собой основу особой стороны балканского менталитета и в конечном счете является семиотической единицей архетипической модели мира вообще. Балканским (и не только балканским) горным пастухам, составляющим отделенную от остальной части общества маргинальную среду, на уровне мировоззрения свойственны выносливость, смелость, готовность к борьбе и, как следствие, воинственность. Именно поэтому из среды пастухов вышли такие мифологические герои, как Давид, Ромул и Рем. Балканские гайдуки, по мнению Т. В. Цивьян, тоже пользуются боевым опытом горного пастушества [64, 81–84].

Показательно в связи с этим, что в сербских текстах гайдуки могут отождествляться с волками и определяться прилагательным љут[90]. См., например:

Словарь сербохорватского литературного и народного языка приводит также большое количество дериватов с корнем -вук-, отражающих различного рода обряды и верования, связанные с волками, точнее с людьми, находившимися в «волчьем» статусе или в «волчьем» периоде жизни. Например, вукобаша – это храбрый воин, вождь волков; мач вуковац – меч с вырезанным изображением волка, вукољуд – человек, которого вскормила волчица, вучар – охотничий пояс, которым гонят волков, а также участник обряда изгнания волков, вук и овце (букв. волк и овцы) – игра, заключающаяся в том, что юноша крадет девушку, которая ему понравилась, и поет с ней какую-нибудь песню. Показательно, что с этим корнем имеются также глаголы вучjачити ‘поступать, как волк ’ и вуковати ‘жить, дружить’ (см. устойчивое выражение с этим глаголом Пас се дружи с псом, вук вукуе с вуком – Пес дружит с псом, волк дружит (букв. волкует) с волком) [РСХКНJ, III, 116–135]. Эта словесная формула, по-видимому, тоже связана с «песье-волчьим» периодом в жизни первобытного человека.

Столь же богат сербохорватский язык и собственными наименованиями с корнем -вук-. См., например, имена: Вук, Вуjаш, Вуjило, Вукмир, Вукола, Вукослав, Вуксан, Вукша; фамилии: Вукмировић, Вуковић, Вучак, Вученов, Вучераковић, Вучиjак, Вучетић, Вучић; топонимы: Вуковар (букв. ‘город волков’), Вучевица (букв. ‘волчья гора’), Вучитри, Вучjак. Обилием «волчьих» фамилий отличаются и другие славянские и неславянские языки, достаточно вспомнить Волковых, Бирюковых и Одинцовых у русских, Вовчков и Вовков у украинцев, Влков у чехов и словаков, Вольфов и Вульфов у немцев и англичан.

Показательно, что подобная словообразовательная активность характерна и для корня *ljut. В ЭССЯ приводится более 30 дериватов с этим корнем, в том числе собственные имена Лютаков, Лютен, Лютич, Лютобор, Лютогнев, Лютоед, Лютомир, Лютомысл, Лютыш, Лють, Лютов.

Любопытно, что именно фамилию Лютов выбрал себе в качестве псевдонима фронтовой корреспондент И. Бабель в период Гражданской войны. Под этим же псевдонимом действует и герой-рассказчик «Конармии» (его настоящее имя на страницах произведения постоянно умалчивается, хотя ясно, что Лютов – и для него псевдоним).

Огромное маргинальное пространство, в которое превратились просторы России, и многочисленные «стаи», противоборствовавшие на территории этого гигантского «дикого поля», блестяще воссозданы Бабелем не только на образном и сюжетном, но и на языковом уровне. Моделирующаяся в новых условиях волчья маргинальность ярко предстает на страницах книги.

Герой-рассказчик воспринимает конармейцев как стаю:

При мне казаки молчали, за моей спиной они готовились, как готовятся хищники, в сонливой и вероломной неподвижности [Бабель, 145].

Так же воспринимает конармейцев и помещик Никитинский. Когда его бывший пастух Матвей Павличенко, жизнеописание которого неслучайно строится Бабелем в сказовой форме с элементами поэтики героического эпоса, став командиром Красной армии, приходит мстить, тот сначала пытается откупиться от него семейными драгоценностями и реликвиями:

– Твое, – говорит, – владей никитинской святыней и шагай прочь, Матвей, в прикумское твое логово [Бабель, 72].

И лишь понимая, что пощады, жалости ждать нельзя, Никитинский прямо говорит о том, кем он считает Павличенко:

– Шакалья совесть, – говорит и не вырывается. – Я с тобой, как с Российской империи офицером говорю, а вы, хамы, волчицу сосали… Стреляй в меня, сукин сын… [Бабель, 72]

Герой-рассказчик И. Бабеля – фигура тоже довольно маргинальная. Он для бойцов чужой и по национальному, и по социальному признаку и потому постоянно отвергается ими с некоторой даже брезгливостью. Чужд он им и психологически. Воспринимая конармейцев как чуждую «стаю» маргиналов, почти как преступное сообщество, Лютов одновременно испытывает жгучее любопытство и непреодолимую жажду слиться с ними, быть принятым и признанным.

Путь, по которому он идет к этому, своеобразен. Сам выбор «имени» становится первой попыткой влиться в это сообщество. Герой подсознательно выделяет главную черту этой новой «стаи» – лютость. Слабый телом и духом, не имеющий воинской выучки, герой Бабеля понимает, что проще всего стать частью «стаи» конармейцев не через храбрость, проявляемую в бою с другой «стаей», а через низменные звериные инстинкты, культивируемые по отношению к мирному населению, «культурному пространству». Квартирьер, ведущий Лютова на постой, замечает:

Канитель тут у нас с очками, и унять нельзя. Человек высшего отличия – из него здесь душа вон. А испорть вы даму, самую чистенькую даму, тогда вам от бойцов ласка… [Бабель, 46]

Лютов почти буквально воспринимает этот совет и на протяжении всего произведения пытается его осуществить. Читатель практически не видит его действующим в бою. В это время герой-рассказчик лишь наблюдает, созерцает, фиксирует события. Его лютость, формирующаяся «волчья» сущность направлена в основном на беззащитное мирное население.

– Вина, – сказал я хозяйке, – вина, мяса и хлеба!

Старуха сидела на полу и кормила из рук спрятанную под кровать телку.

– Ниц нема, – ответила она равнодушно. – И того времени не упомню, когда было…

Я сел за стол, снял с себя револьвер и заснул. Через четверть часа я открыл глаза ‹…› потом вынул спички из кармана и поджег кучу соломы на полу. Освобожденное пламя заблестело и кинулось ко мне. Старуха легла на огонь грудью и затушила его.

– Что ты делаешь, пан? – сказала старуха и отступила в ужасе. ‹…›

– Я спалю тебя, старая, – пробормотал я, засыпая, – тебя спалю и твою краденую телку.

– Чекай! – закричала хозяйка высоким голосом. Она побежала в сени и вернулась с кувшином молока и хлебом [Бабель, 124].

На постое в сельце Будятичах мне выпала на долю злая хозяйка. Она была вдова, она была бедна; я отбил много замков у ее чуланов, но не нашел в них живности.

Мне оставалось исхитриться, и вот однажды, вернувшись рано домой, до сумерек, я увидел, как хозяйка приставляла заслонку к неостывшей печи. В хате пахло щами, и, может быть, в этих щах было мясо. Я услышал мясо в ее щах и положил револьвер на стол, но старуха отпиралась, у нее показались судороги в лице и в черных пальцах, она темнела и смотрела на меня с испугом и удивительной ненавистью. Но ничто не спасло бы ее, я донял бы ее револьвером, кабы мне не помешал в этом Сашка Коняев, или, иначе, Сашка Христос [Бабель, 138].

Первый опыт подобного поведения героя-рассказчика построен не столько на звериной беспощадности, на полном равнодушии к представителям мирного населения как к чужим, недостойным жалости и пощады, сколько на желании приобщиться к «волчьей стае». Бойцы, впервые увидевшие Лютова, буквально выбрасывают его из своего круга, причем форма, в которой выражается презрение к нему, чисто звериная: они почти по-волчьи «метят» свою территорию.

Молодой парень с льняным висячим волосом и прекрасным рязанским лицом подошел к моему сундучку и выбросил его за ворота. Потом он повернулся ко мне задом и с особенной сноровкой стал издавать постыдные звуки.

– Орудия