Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

upokarzające uczucie spowodowane świadomością niewłaściwego, złego, hańbiącego postępowania (własnego lub czyjegoś), niewłaściwych słów, świadomością własnych lub czyichś braków, blędów itp., zwykle polączanych z lękiem przed opinią» [Szymczak, III, 773]. «Стыд – неприятное, униженное чувство, вызванное осознанием неправильного, плохого, позорящего поступка (собственного или чьего-то), неправильных слов, осознание своих или чьих-то недостатков, ошибок, обычно связанное с боязнью (страхом) перед чужим мнением (чужой оценкой)».

Итак, стыд, в понимании польских лингвистов, связан со страхом перед чужим мнением, в конечном счете перед социумом[28].

Стыд, таким образом, – это осознанное чувство переживания личной или чьей-то (возможно, даже потенциальной) вины перед обществом, это чувство, формирующее нравственность социализированного человека. Если срам маркируется в рамках человеческого тела и слабо связан с речью (срамословие – это неприличные разговоры о срамных частях человеческого тела (порою просто их называние) и сексуальных действиях), то стыд всегда осмысливается в рамках оппозиции «человек – социум» и может основываться на чувстве переживания не только за недостойные поступки, но и речения.

Чувство стыда, в отличие от психофизиологического понятия срама, не одномоментно и не ситуативно, а связано с процессом построения взаимоотношений человека и социума и воспитания нравственности в человеке. Характерно в связи с этим, что от слова стыд в русском языке образуются глагол стыдиться и категория состояния стыдно (Я стыжусь. Мне стыдно), обозначающие процесс переживания стыда. Образование категории состояния от слова срам (*Мне срамно) невозможно, а используемое в предикативной функции существительное срам, как и глагол срамиться / осрамиться (Срам смотреть! Он осрамился), обозначают не внутреннее переживание, а конкретное действие или ситуацию, негативно оцениваемые кем-то.

Различия между понятиями ‘стыд’ и ‘срам’ наглядно видны из сопоставления трагедии Софокла «Царь Эдип» и древнегреческого мифа, который лег в ее основу. Как известно, великий драматург серьезно трансформировал сюжет мифа, введя абсолютно новый мотив страшной чумы, поразившей Фивы. Если в мифе Эдип прежде всего невольный нарушитель табу на инцест и отцеубийство, то в пьесе Софокла, невольно убив правителя и нарушив общественную нравственность, он оказывается виновником страданий и гибели социума.

Мы полагаем, что в мифе Эдип попадает в ситуацию срама за нарушение табу. В трагедии же он испытывает стыд, основанный на его вине перед обществом и осознании ее:

Вы в горе все; но всех страданий ваших

В груди своей я полноту собрал.

Лишь за себя болеет сердцем каждый

Из вас, родные; а моя душа

Скорбит за город – за себя – за вас.

[Соф., 7]

Сильнейшее чувство стыда, основывающееся на оппозиции «человек – социум», неудержимо требует не только психологического выхода, но и совместного осознания и сопереживания его с обществом – совести. А для этого Эдип, уже ослепивший себя и решивший уйти в изгнание, жаждет самодемонстрации – позора – перед лицом горожан, которых он именует «родными», «Кадмовым народом», т. е. потомками основателя Фив, осмысливая их как людей, связанных с ним родовыми узами:

Он требует, чтоб двери мы открыли,

Чтоб показали Кадмову народу

Того, что пролил кровь отца, а мать

Свою – ужасных слов не повторить мне.

[Соф., 51]

Если в мифе мотивом поступков Эдипа после узнавания им страшной тайны становится срам от невольного нарушения табу, то в трагедии – стыд перед обществом и жажда позора как возможности хотя бы частичного искупления вины.

Можно предположить, что процесс воспитания нравственности первоначально происходил в форме ритуала и только в ней. В этом отношении наиболее показательным является обряд инициации, который ритуально организует смертельный ужас нарушения табу, одновременно лишая его тупиковости и безысходности. Этот обряд по существу является моделированием антропосоциогенеза для каждого индивидуума, входящего в возрастную группу абитуриентов. Испытания голодом, болью, холодом, огнем и т. п. «проверяют» юношу на способность отказаться от естественного, природного (в том числе инстинктов и в первую очередь самосохранения) и купируют прорывы биологического, животного как в индивидуальное сознание, так и в социум, формируя тем самым со-весть, т. е. гармоничное отношение между индивидом и социумом. Хотя не следует забывать, что оно осуществляется на основе жесткого и постоянного самоограничения индивидуума.

Ритуал балансирует на грани жизнь / смерть, природа / культура, животное / человек. Абитуриент (еще не человек, а, значит, животное[29]) ритуально умирает, а затем воскресает взрослым членом родового объединения, т. е. человеком. Инициация провоцирует внутреннее изменение человека, формирует существо сознательное, способное стыдиться, т. е. нравственное.

Стыд всегда осознавался и сейчас осознается как неотъемлемое качество человека. Так же как и срам, он связан с различными формами самоограничения, но, в отличие от срама, прикрывающего (изолирующего) «срамные» части человеческого тела, связанные с основными биологическими инстинктами, которые человек должен подавлять, стыд обнаруживает не биологическое, а демонстративно-психологическое, волевое сдерживание животных инстинктов. Это отразилось, например, в русской поговорке Стыдливый из-за стола голодным встанет[30] [Даль, IV, 347]. И если сейчас она обозначает лишь уровень чрезмерной стеснительности «слишком» воспитанного человека, то, вероятно, в древности обозначала высокий уровень самоограничения с целью стать человеком.

Срам – исторически первый шаг к нравственности, стыд – второй, волевой и осознанный. Говоря о внутренних ощущениях человека, переживающего страх, можно отметить, что они так же физиологичны, как и у животного, испытывающего воздействие инстинкта самосохранения, или у человека, нарушившего табу. В момент инициации, когда, собственно, и формировался страх, связанный с понятием общественной вины, стыда, нравственности, социум в лице старших членов рода имитировал младшим (абитуриентам) сильные, идущие извне ощущения боли, ожога, переохлаждения и т. д. Эти болезненные, экстремальные ощущения реалистически воспроизводили ситуацию, в которой, с одной стороны, как у животного, так и у человека срабатывает инстинкт самосохранения, а с другой стороны, усиленно вызываются физиологические симптомы, сопровождающие ситуацию страха. Если страх нарушения табу (срам) был самопроизвольным, то в ходе инициации испытуемых пугали, т. е. к фактору биологическому прибавлялся фактор психологический.

Обряд инициации получил отражение в волшебной сказке. Как показал В. Я. Пропп в своей монографии «Исторические корни волшебной сказки» (1946), «сказка сохранила следы очень многих обрядов и обычаев: многие мотивы только через сопоставление с обрядами получают свое генетическое объяснение» [47, 23]. Ученый отмечает, что обряд никогда не изображается в сказке напрямую, а всегда переосмысливается, всегда изменяются мотивировки поступков героев и т. д. Это происходит не только потому, что сказка – явление, возникающее гораздо позже, чем ритуал и миф, но и потому, что сказка – явление качественно иного порядка. Если миф и ритуал – категории мировоззренческие, то сказка – это фольклорное произведение, т. е. искусство.

В. Я. Пропп выделяет большую группу сказочных сюжетов, в которых юноша (реже – девушка) по какой-то причине отправляется в лес, где подвергается испытанию. Функцию фигуры проводящего испытания выполняют разные герои (Баба-яга, Леший, Морозко и т. д.). С главным положительным героем, который успешно проходит испытание, туда же отправляются антигерои (братья, мачехины дочки и т. д.). Победивший герой (героиня) получает волшебные дары, вступает в брак; антигерои испытания не выдерживают и наказываются.

Конечно, сказочные сюжеты за многие века своего существования претерпевают изменения в виде наложений (например, введения бытовых деталей позднейших эпох), изменения мотиваций поступков героев (так, герои уходят из дому, конечно, не на обряд инициации, а на поиски утраченных предметов или людей либо отправляются туда не в силу традиции и не по воле социума, а по злому умыслу коварной мачехи и т. д.). К числу таких сказок принадлежит и известная русская народная сказка «Морозко» [Аф., 95–96].

С. Г. Тер-Минасова, анализируя особенности американского менталитета, замечает: «Сказка “Морозко” вызывает [у американцев] недоумение и даже негодование. Что поучительного в девочке-сиротке, которая зачем-то врет Морозу, что ей тепло, когда она замерзает от холода? И почему наказана мачехина дочка, которая кричит “холодно! остановись!”? Сюжет сказки противоречит уставу “американского монастыря”, где царствует Его Величество Здравый Смысл (чтобы не сказать прагматизм)» [53, 172].

Весьма характерно, что сказка братьев Гримм «Госпожа (Бабушка) Метелица», повторяющая данный международный сюжет, мало того, повторяющая его в том варианте, где в качестве организатора испытания выступает фигура мифологического героя – носителя холода, более приспособлена к восприятию прагматичного западного читателя, ибо там положительная