Заметки отважные и малодушные - Уэда Акинари

не собирался смотреть представление. С той поры не прошло и ста лет, но нынче на равнине Макудзу не ветер гуляет, а любители барабанчика да сямисэна[103]. В таком месте не услышишь, идет ли осенний дождь, или нет. Не то что встарь, когда лишь цикады стрекотали своё «тин-тирори» – нынче ивовые луки гудят[104].

В стране идёт слава о картинах и каллиграфии дома Тайга[105], ныне листок с несколькими иероглифами – что яшма бесценная. Когда я, старик, был молодым, то побывал у художника. На всё отвечая только: «Да, да», – я уткнул в пол склонённую голову, сесть там было негде. Кругом горой громоздились черновики, тушь пролилась тремя руслами Ганга…[106]

Я попросил его:

– Пожалуйста, один листочек…

– Вы ведь, кажется, из Додзимы, – говоря так, он нарисовал мне Куробунэ Тюэмона[107]. А для одного самурая из западных земель он нарисовал что-то непонятное и сказал:

– Это клубень горного батата, пожелание долгих лет[108].

Недавно один человек, который живёт у моста Сиракавабаси, с гордостью говорил мне:

– Вот кисть, которой пользовался Тайга. Родители мои приносили господину Сюхэю[109] приправу мисо. Или спросят, бывало: «Рис-то есть у вас?» – и пару мерок[110] дадут ему. Тайга своей рукой переписал заупокойную молитву по моему батюшке и отнес в храм со словами: «Благодаря ему, моя рука удерживала кисть».

Как-то перед Новым годом Гокаку[111] подумал: «Всё ли есть у учителя к праздникам?» – и, постирав своё кимоно с гербами, послал ему. А сам Тайга, вместе с Гёкуран[112], расписывал в это время бумажные фонари для чайных домов. С каждого заведения они брали сто мон[113] и приговаривали: «Если не иметь десяти каммэ на праздничные лепёшки моти, то и весна не придёт»[114]. Весёлые девицы из квартала Гион протягивали им кисеты и веера: «Не надпишете ли?», а Тайга с женой: «Да, да, да!» За каждую надпись – сто мон, даже если начеркают что-то непонятное. Уж не знаю, какими разносолами их там баловали, может бататом и лепёшками, может говядиной и моллюсками, но чарочку подавали даже для Гёкуран: «Изволите ли, госпожа Драгоценная Орхидея?»[115] И вот, «Драгоценная», с чаркой в руках и с лицом как у обезьяны, выводит под новогодними стихами: «Дама Гёкуран».

При жизни Тайги его работы можно было заполучить и бесплатно, но теперь богатому щёголю достаточно сказать: «Это для меня Сюхэй написал», – и один листок уже стоит целый каммэ. «Пару листов я просил его подписать псевдонимом Неизвестный автор[116], – бахвалится такой щёголь, и оправляет листки в рамку, мол – надо повесить в первый день нового года, такая картина на счастье!»

Разве сам Тайга думал, что в саду храма Сориндзи появится Павильон Великого Изящества, Тайгадо?[117] Это его ученики завели особую манеру чайной церемонии и возвели павильон в духе Ланьтина[118] – в память о том, кто ничего в чайной церемонии не смыслил. Не Тайгадо это, а Найгадо – Павильон Нелепости. Ныне он обветшал, ещё более жалок, чем «растаявший дым от костров солеварни, испепелённые палаты Муромати»[119].

Поэты, слагающие хайку, нынче ценят картины Бусона[120] наравне с цветами сакуры на горе Такама[121]. Зато хозяину весёлого дома «Колокольчик» в квартале Симабара[122] он их столько нарисовал! Нынче в кварталах любви скопились сокровища ценой в тысячу золотых. Правда, богатые содержатели заведений скаредны, из рук богатство не выпустят, так что и прибыли не наживут.

Что до рукописей Кэйтю, то вроде бы недавно получено заключение, и хранящиеся во множестве у одного зеленщика в Нагамати бумаги оказались подделкой – к вящей гордости тех, кто это обнаружил. Неужто в наше время и за Басё[123] дают целый каммэ?..

А вот ещё: некий оценщик ставил своё экспертное клеймо, чтобы продавать в глубинке сомнительные документы секты Такада, якобы пришедшие с севера[124]. Этот оценщик делился:

– Людям не говорят, но на улице Сандзё есть община этой секты, они и мастерят подделки. За каждый лист берут по одному рё[125] серебром. Если посчитать расходы на бумагу и картон – прибыли хватает только на воду.

Среди учеников осакского поэта Тантана[126] был один весьма даровитый, по имени Сюкё[127]. И вот, как-то лунным осенним вечером учитель устроил для него так называемую «чайную церемонию одного гостя»[128]. Чай заваривал торговец утварью по имени Танимацу. Когда чаепитие подошло к концу, учитель попросил гостя свернуть свиток со стихами, что был на стене, и сказал при этом:

– Танимацу, слушай хорошенько. Сегодня вечером я открываю своему ученику Сюкё тайные традиции на пути сложения хайку. Столь талантливого, как Сюкё, не было и среди трёх тысяч учеников Конфуция. Вот это – лучшее из всего, что создал Басё, – и он посвятил Сюкё в суть стихотворения. – А ты, Танимацу, запомни: если где-нибудь всплывет ещё один свиток с этим стихотворением, я всегда дам за него десять рё золотом.

При таких речах сердце Сюкё затрепетало от радости, но тут же в голове его мелькнуло: «Боже, да меня провели!» – и на следующий день, досадуя, он принес учителю десять рё.

22

Когда я, старый, только поселился в столице[129], то мой сосед в доме напротив, конфуцианец Мурасэ Каэмон[130], сказал: «Столица – это место, где нет моральных устоев. Помни об этом». Я прожил здесь шестнадцать лет, и могу к этому добавить лишь одно – не только морали нет, но ещё и бедна столица. В начале двухсотлетнего правления[131] богатых домов было достаточно – уж не Осака ли с Эдо вытянули все денежки?[132] Даже обычные жители толкуют о своей родословной с большим чванством. А ведь кроме бедности и тупости, у них ничего нет! Живя здесь, я вижу, что всё вокруг вульгарно, за исключением гор, вод, цветов и птиц.

23

Минагава Бундзо[133] при встрече каждый раз меня поддразнивал: «Как дела, дед?» Одних со мной лет, а волосы черны, зубы на месте, ходит без палки, да и зрением тоже доволен.

А тут как-то встретились и он сказал:

– Худой я стал, кости тонкие – видать, скоро помру. Помолись за меня Будде!

И ведь так оно и вышло. На месте его школы осталась одна штукатурка да кривой фундамент, ставший нынче скопищем собачьего дерьма. Дурачина он, дурачина… Его младший брат Фудзитани Сэндзаэмон