«Се яз раб Божий…» - Анна Феликсовна Литвина

зачастую и поступали — как Рюриковичи, так и их подданные. С другой стороны, можно было пренебречь родовым антропонимическим наследием и предпочесть пусть и «экзотическое», но точно запечатлевающее календарную дату имя. Пожалуй, чем знатнее семья, тем реже выбор такого пути, однако некоторая возможность его избрания всегда сохранялась, и она-то порой втягивала в орбиту родового обихода новые антропонимы: некогда непривычное имя, данное деду, охотно подхватывалось — теперь уже в качестве освоенного, родового — при наречении внуков и правнуков.

Существовал, однако, и третий, куда более распространенный, путь, позволяющий обратить внимание на день появления на свет и, вместе с тем, не отступить от приоритетов родовой традиции. Ребенок получал два христианских имени — непривычное крестильное давалось ему точно по дню рождения, а второе, более традиционное или актуальное для семьи, подбиралось в довольно широких окрестностях этой даты. Именно этот путь и задавал модель светской христианской двуименности, продержавшейся на Руси не одно столетие.

Очевидно, таким образом, что далеко не всякий князь, боярин, купец или подьячий нарекался точно по дате своего рождения и не всякий нареченный по этому дню непременно обладал двумя христианскими именами. Однако на фоне широчайшего распространения практики мирской двуименности в средневековой Руси, увидев применительно к одному и тому же человеку имя, соответствующее его дате рождения, и еще одно имя, отделенное от него кратким календарным промежутком, трудно не заподозрить, что именно с этой практикой в данном случае мы и имеем дело. Ранее у нас была возможность убедиться, что примеры такого имянаречения весьма и весьма многочисленны, теперь обратим внимание лишь на те из них, что связаны с интересующим нас казусом в силу родственной близости нарекаемых или благодаря существенным для нас оттенкам в использовании самой модели.

Если говорить о примерах, наиболее близких по времени и имеющих непосредственное отношение к московской великокняжеской семье, соответствующая антропонимическая схема наиболее отчетливо зафиксирована в имянаречении двоюродного внука Семена / Созонта Гордого и родного (по дочери) внука Дмитрия / Фомы Суздальского. Речь идет о сыне Дмитрия Донского, Андрее / Максиме Можайском, родившемся в 1382 г. Крестильным именем княжича становится непривычное для династии Максим, тогда как родовым, публичным, фигурирующим во множестве источников оказывается архитрадиционное для династии Андрей:

…князя Андрея Можайского, нареченнаго во святомь крещении Максима [Турилов 2006: 207].

При этом имя Максим явным образом связано с днем рождения княжича — 14 августа [ПСРЛ, I: 536; VIII: 42; XI: 71; XVIII: 131; ХХ/1: 203; XXIV: 149; XXV: 206], а имя Андрей, скорее всего, отсылает к св. Андрею Стратилату, одному из излюбленных княжеских святых, чья память отмечается 19 августа[31].

Следующая эпоха предоставляет в наше распоряжение длинную вереницу примеров, когда празднования двум небесным патронам, один из которых предопределен датой появления на свет, а другой — семейно-родовой традицией, разделены лишь небольшим временным промежутком[32]. За редким исключением он не превышает двадцати дней, обычно же, как в случае с Андреем / Максимом, остается в рамках десятидневного отрезка[33].

Как же, исходя из гипотезы мирской двуименности, могло подбираться публичное имя для Семена / Созонта Гордого? Подчеркнем сразу же: само по себе имя Симеон к тому времени на Руси было весьма распространено, но для династии отнюдь не входило в число самых популярных[34]. Довольно неожиданным образом, Даниил Московский, а вслед за ним его сын, Иван Калита, и внук, Семен Гордый, явно попытались закрепить его в своей ветви рода. Согласно летописным родословным и показаниям синодиков (Успенского Московского собора и так называемого Ростовского соборного), так нарекли одного из сыновей Даниила (родного дядю нашего Семена / Созонта), который, впрочем, не оставил в династической истории сколько-нибудь заметного следа [ПСРЛ, III: 466; IV/1: 14; VI/1: 19; XV/2 (Тверская летопись): 15; ДРВ, VI: 440; Конев, 1995: 99 <л. 37>][35]. В свою очередь, сам Семен Иванович, как мы увидим ниже, дал это имя одному из своих наследников. Настойчивое вовлечение не самого частотного для рода антропонима в такую консервативную систему, как династическое имянаречение, едва ли могло быть случайным. Коль скоро среди ближайших предков московских князей никто этого имени не носил, мотивацию его выбора следует искать, по-видимому, в возникшей по той или иной причине привлекательности для княжеской семьи соответствующего святого.

В месяцеслове есть несколько святых Симеонов. В честь кого из них мог получить свое публичное имя интересующий нас Семен / Созонт? Как известно, его духовная грамота снабжена позолоченной печатью, дошло до нас и несколько печатей Семена Гордого из Новгорода, однако все эти артефакты не вносят окончательной ясности в вопрос, кто из святых тезок, обладателей имени Симеон, был его личным небесным патроном. Имя святого сомнений не вызывает, поскольку надпись на всех печатях гласит «Семен(ъ)» [Орешников, 1903: 16; Янин, II: 26; Янин & Гайдуков, 1998: 71, 168; Соболева, 1991: 147–148], далее же некоторые исследователи полагали, что перед нами св. Симеон Перс (18 мая), другие усматривали здесь фигуру Симеона Богоприимца (3 февраля), третьи — Симеона Столпника (1 сентября)[36]. Первые две версии, которые опираются на идею соответствия тому или иному иконографическому типу, никаких аналогий и никакого анализа каких бы то ни было иконографических типов не содержат. Кроме того, «кандидатура» св. Симеона Перса едва ли может считаться приемлемой, потому что самая память этого святого в русских месяцесловах появляется заметно позже XIV столетия [Лосева 2001-а: 128].

Наиболее обстоятельной и убедительной, пожалуй, является иконографическая атрибуция святого, представленного на печати, которая связывает это изображение с Симеоном Столпником ([Бетин, 1970: 61–62; Лосева 2001-а]; ср.: [Леонид Кавелин, 1880: 15]). Однако самым весомым аргументом здесь оказываются данные из месяцесловной части знаменитого Симеонова Евангелия, памятника, созданного по заказу самого великого князя. Под 1 сентября в рукописи помещена память Симеона Столпника, а память Симеона, сродника Господня, отсутствует 13 сентября, но отмечена для сентября 18. Это вносит некоторую определенность в то «Симеоновское обрамление», которым окружался в сознании московской великокняжеской семьи и ее подданных день рождения князя, выпадавший, как мы помним, на 7 сентября, память св. Созонта. Что еще существеннее, в конце книги содержится специальное паремийное чтение не кому иному, как преподобному Симеону Столпнику [Леонид Кавелин, 1880: 15]. Впоследствии, когда рукопись поновляли во второй половине XIV в., значительная часть этого служебного текста оказалась заклеена — по всей видимости, после кончины Семена Ивановича, у которого не осталось потомства, он утратил свою актуальность [Лосева, 2001-а: 128].

Таким образом, мы приближаемся к достаточно однозначному решению относительно фигуры личного небесного покровителя