Чужая память - Александр Науменко

и что-то переменилось во мне. Я видел то, чего не видела ни Валентина Ивановна, ни солнце, ни пчёлы. Молодой офицер со шрамом на подбородке покупает ленту в обозе. Маленькая женщина в простом платье принимает подарок и плачет, и не может объяснить почему. Лента проходит через руки потомков, из шкатулки в шкатулку, из дома в дом, из века в век, не теряясь, не сгорая, пережив войны и революции и коллективизацию и оккупацию, как будто кто-то невидимый следил за тем, чтобы она дождалась.

Олеся открыла глаза. Посмотрела на меня. Сухие глаза, орехового цвета, с янтарными крапинками.

— Дошла, — произнесла она. — Лента дошла.

Эпилог.

Вечером, дома, Олеся долго стояла у окна. За стеклом лежал Краснодар, огни, крыши, далёкая полоса заката над степью. Ленту она положила в деревянную шкатулку, купленную по дороге в ларьке, простую, лакированную, с выжженным подсолнухом на крышке.

Я подошёл и встал рядом. Она не обернулась, но чуть отклонилась, прижалась щекой к моему плечу.

— Вадим, — проговорила она тихо.

— М?

— Ты знаешь, что она хотела ему ответить? Там, в мазанке, когда он говорил, что любит? Она хотела сказать: «И я тебя, Пётр Алексеевич. И я тебя. С самого первого дня. С той скрипучей лестницы на Мещанской, с того расколотого кораблика на изразце, с первой ложки щей, которую ты ел, не глядя на меня. Я любила тебя ещё до того, как ты произнёс первое слово. И буду любить после последнего».

Она замолчала. Потом повернулась ко мне. Взяла моё лицо в ладони. Её пальцы пахли духами.

— Она не успела. Я не хочу повторить её ошибку. Вадим, я люблю тебя. Я каждый день это думаю и не говорю, потому что кажется, что ещё будет время. А времени может не быть. Она это знала. Теперь и я знаю.

Я хотел ответить. Открыл рот, и слова застряли. Как у Аграфены. Как у самого Петра Алексеевича все его молчаливые годы. Та же болезнь, передающаяся не по крови, а по самому устройству человеческого сердца, уверенность, что главное можно отложить на потом.

Но я вспомнил его слова, сказанные чужим голосом из уст моей жены: «Надо говорить. Жизнь коротка».

— И я тебя люблю, — произнёс я. — Олесь, я тебя люблю. И мне все равно, что это звучит банально. И я буду говорить это каждый день.

Она улыбнулась. Не чужой улыбкой, своей, Олесиной, знакомой, с ямочками на щеках.

— Каждый день, — повторила она. — Обещай.

— Обещаю.

За окном догорал закат, и красный свет падал на пол нашей спальни, густой, тёплый, и мне на секунду показалось, что это тот же свет, который двести пятьдесят лет назад заливал мазанку на берегу Кубани, где маленькая женщина закрывала глаза и уходила, не успев произнести самые важные слова. Но теперь слова сказаны. Лента дошла. Узел развязан. И где-то в глубине времени, в той точке, которой нет на карте и в календаре, Аграфена Дмитриевна Гребнева, урождённая Волынцева, наконец отвечает мужу: «И я тебя, Пётр Алексеевич. И я тебя».

И засыпает спокойно.