После развода. Не зови, не вернусь - Галина Колоскова

— Кушай, родная, — говорит она просто. — Вся жизнь у тебя впереди, а этот год обязательно принесёт счастье.

Отламываю кусок пирога. Он обжигает пальцы, пахнет пшеницей, капустой, жизнью. Я ем. И улыбаюсь. Впервые за много-много лет я улыбаюсь фирменной улыбкой не потому, что надо, не для фотографии, не для приличия. Я улыбаюсь потому, что хочу. Потому что мне хорошо. Потому что я свободна.

Данила смотрит на меня через пламя свечи. И в его глазах я вижу не просто одобрение. В них отражение тихой, новой ясности. И что-то, отчего по спине пробегает не холодок страха, а тёплое, щекотливое ожидание.

Пытаюсь понять — что это? Простая человеческая симпатия или начало чего-то большего? И что мне делать с новообретённой свободой? Знаю точно, чего не хочу — возвращаться в Екатеринбург. Не желаю снова попасть под тотальный контроль Игоря. Его не смутит мой статус «бывшей жены». Для него не бывает ничего «бывшего». Он ненавидит расставаться с собственностью. Успокаивает, что у меня есть время для принятия решений. И я определюсь в ближайшие дни.

Глава 7

Утро. Запах свежеиспечённого хлеба щекочет ноздри. Где-то за стеной мычит корова. И никакого звонка будильника. Мне не нужно готовить мужа к выходу в офис. Не надо звонить в поликлинику, чтобы узнать результаты последних анализов или идти на приём.

Я лежу на широкой деревянной кровати под лоскутным одеялом и слушаю, как дом просыпается. Стук топора, голос Марии, доносящийся с кухни, тяжёлые шаги Николая во дворе. Этот звуковой ряд стал мне родным за несколько дней. Так же, как лёгкая боль в мышцах. Я теперь помогаю таскать бидоны с молоком. Замешиваю тесто, под руководством Марии. Даже пыталась колоть дрова. Трудотерапия лечит. Я каждую ночь сплю как убитая, без сновидений и тревог.

А Игорь становится всё настойчивее со звонками, которые не принимаю. Сообщениями, на которые смотрю краем глаза и удаляю. Одно и то же: «От скуки не умерла? Возвращайся, есть разговор. Пока не свернула шею!»

Сегодня Данила предлагает за завтраком:

— Хочешь посмотреть на местные достопримечательности? Не те, что в проспектах.

— А какие?

После истории с лыжами я настороженно отношусь к любым предложениям, хотя доверяю ему безгранично. А ещё я постоянно ощущаю тяжёлый взгляд в спину.

— Геологические. Я ведь не только сыр делаю. Я ещё и бывший геолог. Покажу тебе, откуда берётся настоящая твёрдость.

Мы едем на той же «Ниве», ещё выше, в горы. Дороги уже нет. Есть направление — колея в снегу между стенами тёмных, молчаливых елей. Я молчу, впитывая пейзаж. Это не курортная открытка, а величественная реальность. Камни, покрытые лишайником, обрывы, с которых свисают ледяные гребни. Небо, настолько синее, что по нему поскрести и посыплется ультрамариновая пыль.

Он останавливается у заброшенного строения — полуразрушенного сарая из дикого камня. Рядом — груда серого щебня и вход в небольшой штрек, затянутый ржавой цепью.

— Это не алмазная трубка, — усмехается он, заметив мой взгляд. — Здесь добывали полудрагоценные камни для сувениров. Горный хрусталь, яшму. Забросили лет двадцать назад. Нерентабельно.

Мы выходим. Морозно, сухо, пахнет хвоей и чем-то минеральным, холодным.

— Идём, — говорит Данила и, переступив через цепь, исчезает в темноте штольни.

Я, поколебавшись секунду, иду за ним. Внутри темно, только луч его фонарика выхватывает стены, испещрённые следами отбойных молотков. Воздух пахнет сыростью, плесенью и тем самым камнем — древним, неторопливым. Я никогда не была в шахтах. Мой мир был выше, светлее, он пах духами и деньгами. Здесь же время замедлилось до скорости роста кристалла.

Он подводит меня к груде отвалов — мелким, никому не нужным осколкам породы.

— Смотри, — говорит, поднимая кусок сланца. Он тёмно-серый, невзрачный. Данила поворачивает его под лучом света. Я вижу внутри тонкие, как паутинка, прожилки какого-то синеватого минерала. — Вот он, красавец. Не обработан, не отполирован. Просто камень. Таких здесь тонны.

Потом он находит другой — кусок кварца, мутный, как старый лёд, замурованный в глинистую породу.

— И этот. Со стороны — грязь. А внутри — структура. Он родился в недрах, под давлением, в темноте. И несёт в себе память об этом.

Он ведёт меня дальше, к небольшому рабочему столу, заваленному инструментами старого образца. Показывает на небольшую кучку сероватой, неприглядной пыли в углу.

— А это — алмазная пыль. Отходы от распила твёрдых пород. Ею режут, шлифуют, полируют самое твёрдое. Насыпают на диск, и этот диск режет гранит. Видишь?

Я смотрю на пыль. Она не блестит. Похожа на обыкновенную серую пыль, но он говорит о ней с уважением, как о живом существе.

— В твоём мире ценится блеск, — Данила глядит на меня, не на пыль. — Огранка, чистота воды, каратность. Ценится итог. А здесь… — он проводит рукой по стене штольни, — здесь ценят силу, которая скрыта. Которая не видна. Как эта пыль. Она не украсит шею, но сможет изменить форму самого прочного в мире. Потому что твёрже её — ничего нет.

Слова падают в тишину штольни, как те кристаллы, и прорастают во мне чем-то новым, острым и ясным.

— Ты говоришь, тебя списали как брак, — продолжает он тихо. Его голос звучит в каменном мешке удивительно тепло. — Что ты — неудачный проект. Но, смотри… — Он берёт мою здоровую руку и подносит её к куче пыли. — Потрогай.

Я колеблюсь. Потом опускаю пальцы в прохладную, мелкую субстанцию. Она сыпучая, но в то же время… весомая. В каждой крупинке чувствуется плотность.

— Это не прах, Лариса. Это — инструмент. Сами алмазы слишком ценны и хрупки, чтобы их использовать как резец. А вот их пыль, их осколки, то, что считается отходами… Это и есть настоящая сила. То, что остаётся после удара. То, что способно резать.

Я поднимаю полную горсть этой пыли. Смотрю на неё. И в этот момент происходит щелчок. Не такой, как тогда, когда он вправил мне сустав. Глубокий, внутренний, мировоззренческий.

Всю жизнь я стремилась быть бриллиантом. Безупречным, огранённым, сверкающим в чьей-то оправе. И когда в моей «огранке» обнаружился фатальный изъян, меня отсеяли в брак. Списали. Как эту пыль.

Но что, если я и не должна была быть бриллиантом? Что, если моя ценность — не в идеальном блеске для чужой витрины? Что, если годы боли, разочарований, унижений — это и есть пресс, создавший