После развода. Не зови, не вернусь - Галина Колоскова

Слёзы подступают к горлу. Но это не слёзы жалости к себе. Это ошеломляющее прозрение.

— Можно я… можно я возьму немного? — слышу свой голос, звучащий немного дико.

— Конечно, — в глазах Данила понимание. — Бери. Это теперь твоя сила.

Я аккуратно ссыпаю пыль в небольшой холщовый мешочек, который он даёт мне.

Мы выходим на свет. Солнце слепит. Я жмурюсь, сжимая в руке мешочек с алмазной пылью. Она больше не отходы, а мой капитал.

По дороге назад я молчу. Мысли крутятся, как щепки в водовороте. Что делать с этой пылью? Я не умею делать изящные оправы. В голову приходит безумная мысль. А что, если не прятать её в золото, а смешать с чем-то простым, грубым? С эпоксидной смолой? С деревом? С тем сланцем с синими прожилками? Создавать не украшения, а… амулеты. Артефакты стойкости.

— Данила, — спрашиваю, когда подъезжаем к дому, — у тебя есть какой-нибудь мусор из экспедиций? Обрезки дерева, странные камушки, что-то, что обычно выбрасывают?

Он смотрит на меня с интересом.

— На чердаке, наверное, полно. А что?

— Я хочу кое-то сделать. Пока не знаю, что точно. Нужно попробовать.

Он широко улыбается.

— Значит, процесс пошёл. Отлично. После обеда разберём чердак. Там, кстати, есть старые инструменты моего деда. Резцы, которыми он работал. Глядишь, пригодятся.

После обеда лезем на чердак. Пахнет старым деревом, пылью и прошлым. Находим сокровища. Обрезки ореха и дуба, причудливо изогнутые коряги, куски сланца, плоские речные камни. И старый чехол с резцами по дереву.

Тащу всё это вниз, в небольшую подсобку рядом с сыроварней. Раскладываю на столе. Ставлю рядом мешочек с алмазной пылью. Смотрю на эту груду «ничего» и чувствую прилив азарта.

Беру в руки изогнутую корягу. Чувствую её шершавость, сучки, теплоту дерева. Хочу вдохнуть в неё новую жизнь. Не скрыть несовершенство, а подчеркнуть. Соединить с неприметной силой, с пылью.

У меня нет навыков. Никаких. Только жгучее желание создавать.

Как говорил Медведь-певун? У Данилы золотые руки? Спрашиваю с надеждой услышать — «да»!

— Данила, мне нужен учитель. По дереву и по камню. Хотя бы азы.

Он откладывает инструмент, вытирает руки о брюки.

— Учитель? Я не мастер, а так, любитель.

— Идеально! — Радуюсь, как ребёнок. — Значит, не будешь зазнаваться. Покажи, как держать резец, чтоб не отхватить себе палец.

Он смеётся. Идёт за мной в подсобку. Берёт в руки кусок мягкой древесины.

— Вот так. Держи крепко, но не зажимай. Веди по волокну. Чувствуй дерево, оно само подскажет.

Его спокойный взгляд придаёт мне уверенности.

Я беру резец. Рука дрожит. Делаю первую бороздку. Кривую, неглубокую. Потом вторую. Третью. Постепенно дрожь уходит. Остаётся только сосредоточенность. Шуршание стали по дереву. Опилки, пахнущие лесом.

Я засыпаю поздно. Под подушкой лежит холщовый мешочек. Чувствую, что завтрашний день будет не похож на все предыдущие. Потому что завтра я не буду убегать от боли. Я возьму её в соавторы.

Глава 8

Моя мастерская — это угол в подсобке, где пахнет деревом, молоком и теперь ещё эпоксидной смолой. Данила притащил мне целую банку. «На, — говорит, — пробуй. Только окно открывай, а то свихнёшься от паров». Заботливый, что уж.

На столе — хаос. Обрезки дерева, плоские камни, шкурки, баночки. И три моих «шедевра». Называю их так для приличия. На деле — три уродца, на которых без слёз не взглянешь.

Первый — кусок коряги, в которую я вплавила алмазную пыль со смолой. Пыль легла комками, смола помутнела в некоторых местах. Но когда я начала шлифовать… появился блеск. Не яркий, а матовый, как иней. А сама коряга проявила рисунок — дикий, сложный. Я продела в ней дырку, продёрнула грубый льняной шнур. Получилось не украшение, а артефакт. Я назвала его «Амулет стойкости». Звучит гордо, но выглядит как обломок забора.

Второй предмет — плитка сланца с синими прожилками. Я обвела их смесью пыли и синего пигмента. Вышло нечто похожее на карту неизвестных островов. Мне нравится. Но я понимаю — нормальный человек вряд ли повесит это на шею.

Третий — полный провал. Пыталась склеить браслет из мелких камешков. Он развалился у меня в руках. Просто рассыпался. Я сидела, смотрела на кучку мусора, и… не расстроилась. Потому что в этот момент мимо проходил Данила. Глянул на моё «творчество», хмыкнул и бросил на ходу:

— Ничего. Алмазную крошку тоже сначала тоннами бракуют. Молоти дальше.

Слово «молоти» стало моим девизом. Я молочу. Экспериментирую, порчу материал, иногда получается что-то, от чего дыхание перехватывает. Чаще — выходит хлам.

Вечерами мы сидим за кухонным столом. Мария вяжет, Николай что-то чинит. Данила раскладывает свои бумаги, сводит дебет с кредитом. А я расстилаю плотную ткань и шлифую камни. Звук шкурки по сланцу — шипящий, монотонный. Он сливается со скрипом его пера и тиканьем часов.

Это не романтика, а работа. Тишина, в которой есть смысл. Мы не разговариваем. Но иногда он, не отрываясь от своих цифр, протягивает руку, берёт мою заготовку, поворачивает к свету.

— Здесь можно миллиметр снять. Прожилка лучше проявится.

Или:

— Эпоксидка пузырилась. Грей компоненты перед смешиванием.

Он — технолог. Я — ученица, которая всё делает на ощупь. Он не восхищается, а даёт советы. Не играет в поддержку, а помогает делать дело.

Как-то вечером, когда я корпела над очередным камнем, меня осенило.

— А ведь кому-то это тоже может быть нужно, — выдаю вслух.

Данила поднимает голову.

— Что именно?

— Понимание, что ты — не брак. Что из твоей пыли можно сделать резец. Не у всех есть заброшенная штольня. Но у всех есть своя пыль. Свои осколки.

Он задумывается.

— Значит, надо рассказать.

— Боюсь, — признаюсь. — Вываливать свою боль на всеобщее обозрение… это так по-новорусски. Как дешёвое шоу.

— А ты не боль вываливай, — говорит он просто. — Дай рецепт. Как из пыли сделать инструмент. Это интереснее.

Идея засела. На следующий день, пока сыр зреет, я сажусь за ноутбук. Единственное, что осталось от прошлой жизни. Открываю платформу для блогов. Создаю страницу. Долго смотрю на строку «Название».

Пишу: «Алмазная пыль. Заметки с сыроварни». Без выкрутасов.

Первый пост даётся тяжело. Пишу, стираю, снова пишу. Нужен тон. Не жертвы. Не героини, а человека, нашедшего выход.

Начинаю так:

«Меня списали