Чужъ - Вадим Беликов

Церквушка деревянная, купол крыт лемехом, крест блестел на солнце. Частокол вокруг — высокий, новый, ещё не потемнел. У ворот — двое мужиков, видать, сторожá. Ворота открыты.

Я обернулся. Мара стояла в тени дерева, там, где кончалась тропа. Белое платье, белые волосы. Солнце не касалось её.

— Ну, я пошёл.

— Надолго?

— Не думаю. Работы стало больше.

— Хорошо. Тогда я подожду. — Она подняла руку, пальцы шевельнулись. — Пока, Лука.

Я вошёл в ворота. Стража — двое мужиков с дубинами — кивнули, пропустили. Улица утоптанная, посыпана песком.

Баба тащила корзину с бельём к реке. Двое мальчишек гнали гусей — птицы гоготали, растопыривали крылья. У кузни стучал молот, звон плыл по улице. Старик на лавке плёл корзину, пальцы ловкие, быстрые. Рядом собака лежала, выкусывала блох.

Навстречу попался мужик с конём в поводу. Конь гнедой, в мыле, видать, только с поля. Мужик поднял руку.

— Лука, доброго тебе.

Я кивнул.

Дом знахарки стоял на отшибе, у самого леса. Плетень низкий, увитый хмелем. Под окнами — цветы. Много. Ромашка, зверобой, календула, ещё какие-то — жёлтые, синие, белые.

Во дворе куры рылись в земле. Петух прошёлся важно, тряхнул гребнем. У колодца — ведро, мокрое, только подняли. На верёвке сушились пучки трав — мята, душица, зверобой. Под навесом — ступка, котелок, глиняные горшки рядком. На лавке — чистая ряднина, сложена стопкой.

Зоря сидела на крыльце. Невысокая, ладная. Волосы русые, заплетены в тугую косу, убраны под белый платок. Лицо круглое, чистое, без морщин. Глаза серые, ясные. Губы тонкие, обветренные. Руки в земле — пальцы короткие, крепкие, с тёмными ногтями от трав. Рубаха льняная, простая, с вышивкой по вороту красной нитью. На поясе — нож в кожаных ножнах. Пальцы мяли траву в глиняной миске — мерно, неторопливо. Рядом — пучки сушёных кореньев, нож, ступка с пестиком. Подняла голову. Серые глаза.

— Помочь? — спросил я.

— Знаешь, в чём разница между болиголовом и дягилем?

— Нет.

— Один дышать помогает, от другого дыхания нет. — Она сдула прядь с лица. — Иди покушай. Я на столе кашу оставила. С тыквой.

Уголок рта потянулся вниз. Я посмотрел в сторону.

— Не кривись. Вкусная.

— Хорошо.

В доме пахло сушёными травами и печным дымом. Тихо. Половицы скрипнули под сапогами. Я снял меч, прислонил к стене у входа. Доспех расстегнул, стянул через голову — пластины лязгнули, легли на лавку. Серп повесил на крюк над лежанкой.

Лежанка моя стояла в углу, у печи. Доски широкие, старые, отполированные телом до гладкости. Овчина свёрнута в ногах. Подушка набита сеном — пахла летом.

Рядом, на полке, лежало то, что брал за плату. Кукла тряпичная — голова из льна, глаза углём нарисованы, одно пятно стёрто. Кольцо стальное, кривое, с тёмным камнем. Лапоть детский, крохотный, стоптанный. Горсть сухих цветов, перевязанных ниткой. Икона медная, складень, позеленевшая по краям.

Я достал венок из-за пазухи. Положил рядом с куклой. Аккуратно, чтобы не рассыпался.

Сел за стол. В миске каша — пшённая, с тыквой. Жёлтая, в масляных пятнах. Пар уже не шёл. Я взял деревянную ложку, зачерпнул. Сладкая. Тыква разварилась, пшено мягкое. Масло — конопляное, с горчинкой. Ел медленно. Запил водой из кружки — холодная, с медным привкусом. Из ведра.

Зоря вошла в дом. Дверь притворила плотно. Прошла к столу, сгребла пустую миску, сполоснула в ведре. Руки вытерла о передник. Достала с полки пучок сухой мяты, растёрла в ладонях — по горнице поплыл холодный запах.

— Серой пахнет от тебя. Опять эта цеплялась?

— Мара. Да.

— Ты почему от неё подальше не держишься? Тебе мать что говорила? — Она ссыпала мяту в горшок, придавила пестиком.

— Как держаться-то? Она появляется внезапно. Да и добрая она.

— Ты знаешь, почему добрая. Душу твою не получила, теперь покоя тебе не даёт. Ждёт, когда вернёшь, чтобы вырвать. — Зоря поправила платок, завязала потуже. Руки в боки.

— Не серчай на неё. Плохого не хочет. Я бы понял.

— Вот именно, что не понял бы. Ты простой как валенок. Одурит голову твою. Бабой молодой притворяется, ишь ты. Лиса.

— Оставь её, Зоря.

Она села рядом. Локти на стол, подбородок упёрла в ладонь. Смотрела на меня. Глаза серые, ясные.

— Ворчливая стала я, да?

— Ты так говоришь, будто ты старая. Но да, ворчливая, как матушка. — Я убрал миску со стола, отнёс к ведру.

— Ты спать будешь?

— Да. Немного отдохну.

— Потом расскажешь, что там было?

Я сел на лежанку. Сапоги стянул, поставил рядом ровно. Доспех сложил на лавке — пластина к пластине. Меч прислонил к изголовью. Серп повесил на крюк. Лёг. Овчина пахла домом.

— Лобаста была. Ребёнка кормила молоком своим. Старшая дочь Истомы. Пришлось убить её.

— Она была уже давно мертва. Ты не убиваешь.

— Ну, это как посмотреть.

Я отвернулся к стене. Закрыл глаза. Сон навалился сразу — тяжёлый.

Туман стоял над двором — белый, тёплый, как пар от свежего хлеба. Сквозь него проступало: плетень, колодец, старая яблоня. Небо жёлтое, будто солнце село только что и застыло.

Истома стоял у ворот. Молодой. Спина прямая, плечи развёрнуты. Борода ещё без седины, руки без дрожи. Смотрел на кого-то — и улыбался.

Веселина сидела на лавке. Ноги босые, платье белое, с красной вышивкой по подолу. Волосы русые, распущены по плечам, в них запутался закатный свет. Лицо светлое, брови вразлёт, глаза зелёные — как тина в пруду на солнце. Смеялась. Пальцы перебирали цветы — ромашки, васильки, колоски. Плела венок ловко.

Во дворе гуляли. Кто-то бил в бубен, кто-то хлопал в ладоши. Пахло дымом, мёдом, печёным тестом. Девки водили хоровод, мелькали сарафаны — красные, синие, жёлтые. Парни подбрасывали вверх шапки.

Девчока встала с лавки. Подошла к Истоме, приподнялась на носки. Надела венок ему на голову. Он поправил его на макушке — и улыбнулся.

Рядом появилась женщина. Жена Истомы — платок белый, лицо круглое, тёплое. На руках — маленькая девочка. Агафья. Младенец тянул ручки к небу. Веселина подошла, наклонилась. Пальцем пощекотала сестрёнке живот.

Затем она выпрямилась. Медленно. Повернула голову. Лицо угрюмое, чужое. Смотрела на меня. Сквозь туман, сквозь праздник, сквозь годы.

Никто не видел. Истома смеялся. Жена качала младенца. Гости плясали. Только она и я.

Встал резко. Присел на лежанке. Глаза ладонью прикрыл. За окном темно — ночь, глухая, без луны. Грудь ходила ходуном. Пот стекал по виску, холодный. Каплю со лба стёр, потёр между пальцами.

Зоря спала в другом углу.

Сапоги натянул без скрипа. Доспех не надел — только кафтан накинул на плечи. Серп с крюка