Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

Он был озабочен «доведением войны до победного конца в разумные сроки» и был конкретен в очертании определенных проектов, включая «наше намерение направить освободительные армии в Европу в 1943 году». Конечно, освобождение Франции – высадка в Нормандии, – получившее название «Операция “Оверлорд”» (overlord – повелитель, владыка), началось только в «День Д», 6 июня 1944 года, и Черчилль в своих военных мемуарах признавал, что «попытка пересечь пролив в 1943 году привела бы к кровавому поражению огромного масштаба, которое оказало бы неизмеримое воздействие на результат войны». Что примечательно в этом меморандуме в целом – на всех его шестнадцати страницах, опубликованных в сборнике «Международные отношения США», – это мастерское владение его автора деталями географии, состава вооруженных сил и планирования. Некоторые суждения – такие как возможность вторжения в западную Францию в 1943 году – оказались нереализуемыми из-за обстоятельств и условий того времени. Документы эти, без грамма снисходительного отношения, смело представляли решительный и целеустремленный военный ум союзнику, который только начинал вступать в глобальную войну. В 1940 году в Соединенных Штатах насчитывалось менее полумиллиона военнослужащих. К концу 1943 года их число превысило девять миллионов, а в 1945 году в американской армии было уже более двенадцати миллионов человек.

В день, когда Черчилль представлял Рузвельту свою далеко идущую оценку, он также знакомился с внутренним устройством Белого дома. Осмотрев по прибытии несколько помещений третьего этажа и опробовав кровати в каждом из них, он отверг предложенную миссис Рузвельт «спальню Линкольна» и остановил свой выбор на самой удобной для себя Розовой спальне (это помещение несколько раз меняло название, теперь это Спальня королевы).

Сержант Грин использовал первый полный день в Вашингтоне для обустройства своего офиса в Белом доме, и его дневник отражает возбуждение и восхищение, которые он испытывал при знакомстве со своим новым обиталищем: «Самое прекрасное место, которое мне когда бы то ни было доводилось видеть, – просто величественно! Снаружи все белое и тянется на сотни и сотни миль (или, по крайней мере, так мне показалось)». Также, с первого же дня визита, главный дворецкий Белого дома Алонцо Филдс, первый афроамериканец в этой должности, ознакомился с распорядком еды и питья Черчилля: «На завтрак я должен был ему принести что-то горячее, что-то холодное, два типа свежих фруктов, кувшин апельсинового сока и чайник ужасно слабого чая. Под «чем-то горячим» подразумевались яйца, бекон или ветчина и тосты. Под «чем-то холодным» – два типа мясной нарезки с английской горчицей и два разных фрукта плюс графинчик шерри. Это был завтрак. За ланчем он пил виски с содовой. За ужином всегда шампанское, а после ужина – бренди. Затем вечером опять виски с содовой». Уже познакомившись с Филдсом поближе, Черчилль попросил дворецкого, обслуживавшего в течение почти четверти века четырех президентов, прийти на его защиту, если кто-то посмеет обвинить его в трезвенности. Очень скоро Филдс усвоил и категорические требования: премьер-министр не выносил свиста или даже разговоров у дверей его покоев. Лондонские правила должны были беспрекословно соблюдаться и в Вашингтоне.

В тот день, 23 декабря, американские и британские газеты начали отдавать свои первые страницы и целые полосы внутри освещению визита, его важности и значению для только что начавшейся для Америки войны. Как и Рузвельт, Черчилль прекрасно понимал ценность публичной дипломатии и умения правильно выглядеть в роли государственного деятеля. За день до того, как премьер-министр и сопровождавшие его восемьдесят пять помощников и советников отправились в плавание в Америку через океан, лорд Галифакс, посол Соединенного Королевства в Соединенных Штатах, предложил держать путешествие в тайне до тех пор, пока премьер-министр со свитой не вернутся обратно в Лондон. Германские подводные лодки в это время прочесывали Атлантический океан, и потопление линкора Duke of York, считал Галифакс, станет для них задачей первоочередной важности. Все военное и политическое руководство Британии будет уничтожено одним ударом. Черчилль отверг предложение посла о тайном саммите – он считал, что широкое освещение его вашингтонского визита имеет свои преимущества.

За годы войны и Черчилль, и Рузвельт научились виртуозно разграничивать ситуации, в которых им для достижения определенных целей предпочтительнее было выступать публично, и ситуации, когда лучше было держать свою деятельность в тайне. Когда Америка только что вступила в войну, а войска союзников сражались на фронтах, премьер-министр хотел, чтобы державы оси и весь мир увидели, что главные лидеры работают вместе. Происходившее сейчас разительно отличалось от того, что происходило раньше. В послании за посланием Рузвельту и неоднократно в своих речах Черчилль добивался вовлеченности и участия Соединенных Штатов, и его тревожило отсутствие столь нужной ему поддержки. Через девять дней после назначения – не избрания – на пост «Первого министра короля» он вручил своему секретарю текст. «Вот вам телеграмма этим чертовым янки, – сказал он. – Отправьте ее немедленно сегодня же».

Когда, как он выразился, «великая Республика стала вовлечена в наше общее дело», его раздражение от остававшихся прежде безрезультатными уговоров ушло. Более того, через три года после смерти Рузвельта и победы в Европе в 1945 году, Черчилль – в отличие от своих отца и сына не очень склонный к романтическим излияниям – признал в разговоре со своим помощником: «Ни один влюбленный никогда не изучал каждый каприз своей возлюбленной так, как я изучал капризы президента Рузвельта». Это пристальное внимание привело премьер-министра в Белый дом и к сложным, полным интриг личным отношениям с президентом, объяснить которые в полной мере не мог никто, даже самые приближенные наблюдатели. На людях они стояли плечом к плечу, занятые общим, всепоглощающим делом, но у каждого из них были в этом деле свои причины и свои цели.

Так, например, Черчилль, при всей своей прозорливости в оценке опасности нацизма в 1930-е годы и коммунистической угрозы после 1945 года, текущие события рассматривал сквозь призму истории – события прошлого освещали для него современность. У Рузвельта же, напротив, одной из самых сильных сторон была сверхъестественная способность заглядывать далеко вперед и видеть важность будущих действий в достижении конкретных желаемых целей. Со временем оба лидера научились понимать образ мышления, действий и разницу подхода друг друга к конкретным ситуациям.

На первой встрече «Военного совета союзников» с участием шестнадцати ведущих представителей Британии и США 23 декабря 1941 года в Белом доме Рузвельт говорил первым. Генерал-лейтенант американской армии Генри Арнольд в своем меморандуме по итогам встречи приводит слова Рузвельта: «“Цель – 1944 год”. Президент заявил, что мы должны планировать вплоть до 1944 года. Основывалось это заявление на том, что к 1944 году мы должны получить результаты запущенного сейчас начала производства танков, самолетов и боеприпасов и что именно с расчетом на это мы должны строить свое планирование».