Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Нет, Александр Исаевич, такой директивы никогда не существовало, и Вы хорошо знали это, когда в повести «Один день Ивана Денисовича» рассказали о судьбе коммуниста Буйновского, ни за что брошенного в холодный карцер. По лагерной судьбе Бориса Дьякова и Галины Серебряковой нельзя делать выводы о положении и поведении основной части коммунистов, оказавшихся в сталинских лагерях. Во многих отношениях их положение было даже худшим, чем других категорий заключенных, и гибло их в лагерях никак не меньше, а пожалуй, и больше, чем других. На этот счет нет, конечно, достоверных статистических данных. Однако из материалов партийных конференций, проходивших после XXII съезда КПСС, мы знаем, что в Москву в 1955–1957 годах возвратилось лишь около 6 % членов партии, арестованных здесь в 1936–1939 годах. Остальные 94 % были реабилитированы посмертно. Да и в целом по СССР из одного миллиона членов партии, арестованных во второй половине 30-х годов, вернулось после 15–18-летнего заключения едва ли более 60–80 тысяч человек.

Пережитые страдания оставили в этих людях глубокий след, и среди них очень мало осталось людей, сколько-нибудь похожих на тех, о которых с таким сарказмом пишет сегодня А. И. Солженицын.

Социализм, революция или религия?

В четвертой части своей книги («Душа и колючая проволока») Солженицын говорит, в частности, о своем духовном перерождении в лагере, о возвращении к привитой ему еще в отрочестве вере в Бога, от которой он в юности отказался в пользу марксизма. Хотя и с оговорками, автор неожиданно высказывает даже благодарность лагерю, ибо именно пережитые в нем страдания помогли возвращению Солженицына в лоно христианства. «БЛАГОСЛОВЛЕНИЕ ТЕБЕ, ТЮРЬМА!» – пишет автор большими буквами, заканчивая главу «Восхождение» (с. 604).

В этой части книги Солженицын высказывает некоторые глубокие, хотя и очень горькие мысли. Но многое здесь звучит (во всяком случае для меня) фальшивой нотой. Все эти крайне пристрастные отзывы о марксизме, как «непогрешимом, нетерпеливом учении, которое требует только результата, только материи, но не ДУХА» (с. 598), все эти рассуждения о том, что только вера в Бога спасала и возвышала дух человека в лагере, а вера в грядущее торжество социальной справедливости, в лучшее общественное устройство не препятствовала духовному растлению и чуть ли не вела прямой дорогой в стукачи, – все это звучит бездоказательно и высокомерно. Достойная сожаления ожесточенность ведет автора к той именно «нетерпеливости и непогрешимости», в которой он обвиняет марксизм.

Отождествляя социализм и сталинизм, Солженицын, естественно, не может понять людей, для которых пережитая ими или их соотечественниками трагедия может стать стимулом лишь к усилению борьбы за социальную справедливость, за лучшее будущее для человечества на этой Земле, за уничтожение всякого порабощения человека человеком, включая и псевдосоциалистические формы такого порабощения. Солженицын не может понять, что основой подлинно гуманистической нравственности и глубоко человеческой морали могут быть социалистические убеждения. И если на сегодня проблемы этики и морали не нашли еще в марксизме-ленинизме вполне удовлетворительного решения, то это вовсе не означает, что научный социализм по своей природе неспособен создавать нравственные ценности.

Подводя итоги своим размышлениям в лагере, Солженицын пишет: «С тех пор я понял правду всех религий мира: они борются со злом в человеке (в каждом человеке). Нельзя изгнать вовсе зло из мира, но можно в каждом человеке его потеснить. С тех пор я понял ложь всех революций истории: они уничтожают только современных им носителей зла (а, не разбирая впопыхах – и носителей добра) – само же зло, еще увеличенным, берут себе в наследство» (с. 612).

Это противопоставление не кажется мне ни правильным, ни справедливым. Ибо необходимо бороться и со злом в каждом человеке, и с современными нам носителями зла, и с несправедливыми общественными установлениями. Эта борьба происходит в различных формах. Хорошо, если она осуществляется в форме мирного соревнования идеологий, при помощи реформ и постепенных изменений к лучшему. Но бывает, что неизбежно пока еще прибегать и к революционным формам борьбы, которые хотя и могут сопровождаться многими жертвами и разочарованиями, но вовсе не обязательно должны вести к увеличению зла в этом мире.

Исказить и повернуть против человека и человечества можно не только социалистическое учение, но и положения любой религии. История дает тому немало примеров, в том числе и история русского православия, у которого тоже есть свои традиции обскурантизма. Кстати, в поведении и поступках Сталина можно найти не только свойственное многим революционерам прагматическое отношение к насилию, к применению крайних средств, но и догматизм, изворотливость, нетерпимость и другие качества, несомненно носящие в какой-то мере следы шестилетнего обучения в православном духовном училище и пятилетнего обучения в православной духовной семинарии.

Ужасны картины преступлений, нарисованные Солженицыным в его книге, и в осуждении этих преступлений все мы единодушны с ним. Но я продолжаю думать, что только победа подлинно социалистического общества, подлинно социалистических общественных и этических отношений может прочно гарантировать человечество от повторения подобных преступлений.

3–13 августа 1974 г.

О третьем томе книги А. И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ»

Предварительные замечания

Через два с половиной года после вызвавшего сенсацию издания на Западе первого тома «Архипелага ГУЛАГа» и последовавшей затем высылки писателя из СССР, в Париже на русском и французском языках вышел в свет третий том этого величественного произведения.

Казалось бы, первые два тома уже исчерпали в основном тему художественного исследования Солженицына. Не только история и структура ГУЛАГа, все стороны жизни и заключенных, и их тюремщиков, типы концлагерей и характер различных «потоков» несчастных людей, миллионными массами пополняющих «население» этого страшного «Архипелага» – обо всем этом говорилось в первом и втором томах. Но прав был автор, когда в предисловии ко второму тому писал, что даже с помощью сотен бывших зэков, предоставивших ему свои рассказы, письма, воспоминания и свидетельства, он смог пробить лишь «щель смотровую на Архипелаг, а не обзор с башни».

Много книг и мемуаров было написано о сталинских лагерях еще до солженицынского исследования, только на Западе опубликовано из них более тридцати. Но и все они вместе взятые еще не смогли исчерпать эту страшную тему. Неудивительно поэтому, что Солженицын не испытывал недостатка в материалах при создании своего третьего тома.

Одна из важных тем третьего тома «Архипелага» – послевоенный период его истории: возрождение каторги (даже как юридического понятия), создание на основе прежних «исправительно-трудовых лагерей» системы Особлагов, где содержались главным образом политические заключенные разных «потоков». Подробно описывает Солженицын разные виды ссылки. При этом, вновь обращаясь к истории, он рассказывает о выселении в годы коллективизации богатых крестьян и «подкулачников», а также о выселении на восток многих неугодных Сталину народностей. Начав первый том главой «Арест», он заканчивает шестую часть «Архипелага» главой «Зэки на воле» – описанием освобождения тех заключенных, которые сумели дожить до реабилитации 1955–1957 годов. Последняя, сравнительно короткая седьмая часть книги дает читателю представление о нынешней системе ГУЛАГа, где уже мало осталось «политических», но где по-прежнему далеко до справедливости и гуманности, которой заслуживают даже те уголовные преступники, о которых с такой неприязнью писал сам Солженицын в первых томах книги. Безусловной заслугой автора является и первое подробное описание трагических событий в Новочеркасске в 1962 году и ряда других замолчанных трагедий послесталинских лет.

Однако главной темой нового тома является подробное описание постепенного, медленного, но неуклонного изменения настроений и поведения заключенных, о разных формах пассивного и активного сопротивления, начиная от побегов и протестов и кончая попытками вооруженных восстаний. С волнением читаем мы скрупулезное описание некоторых известных Солженицыну побегов (чаше всего неудачных) из тюрем и лагерей. Что касается Кенгирского восстания заключенных, по-видимому, самого крупного за всю историю ГУЛАГа, то его описание составляет центральную и наиболее впечатляющую часть третьего тома.

Солженицын с удовлетворением отмечает, что в Особлагах большинство обнаруженных зэками стукачей тайно убивали. Он радуется каждому факту сопротивления произволу. Он не скрывает своего торжества при описании Кенгирского восстания и сожалеет, что не все бараки и не все категории заключенных приняли в нем участие. Даже заголовки говорят сами за себя: «Ветерок революции», «Когда в зоне пылает земля», «Цепи рвем наощупь», «Сорок дней Кенгира». И было бы, конечно, несправедливо в отношении Солженицына отмечать, что в данном случае он сам (вопреки своей, изложенной во втором томе концепции) оправдывает право угнетенных подниматься и восставать против своих угнетателей, отвечая насилием на насилие, что он оправдывает право рабов на революцию во имя свободы