Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

В рецензиях на первый и второй том «Архипелага» я уже высказывал оценку этой книге, как одному из ценнейших свидетельств эпохи, как одной из самых великих книг XX века. Нет никаких оснований изменять эту оценку после прочтения третьего тома. Сам Солженицын в «Послесловии» извиняется перед читателем за чрезмерную громоздкость своего произведения и его некоторые художественных недостатки. Эти извинения, однако, в меньшей мере можно принять как раз в отношении третьего тома. Ибо этот том в гораздо большей степени, чем первые два, опирается на личный опыт автора, что придает ему скорее характер художественных мемуаров, чем исследования. Но Солженицын как писатель особенно силен как раз в описании событий, которые он сам видел и помнит, и именно это делает центральные главы третьего тома наиболее художественно достоверными и впечатляющими.

Однако несмотря на то, что третий том достойно завершает громадный труд автора «Архипелага», общее отношение к этой книге и в западных странах и в СССР в последние год-полтора неуловимо изменилось. Выход третьего тома «Архипелага» уже не был сенсацией, и многие органы печати западных стран посвятили этому событию лишь краткие сообщения. И хотя теперь перед читателем лежит законченная вся книга Солженицына, которая, как я уверен, навсегда останется главной книгой его жизни, о ней говорят, пишут и спорят гораздо меньше, чем при выходе в свет одного первого тома. Этому обстоятельству, видимо, есть несколько причин.

Говорит ли Солженицын правду?

Резонно спросить, почему вообще перед читателем может возникнуть такой вопрос? Ведь мы знали Солженицына как страстного правдолюбца, как автора призыва «Жить не по лжи», как бесстрашного критика и разоблачителя тех преступлений и той лжи, которые он видел вокруг себя. И все же такой вопрос возникает, причем в первую очередь в Западной Европе, где автор теперь живет, и где он имеет возможность в полный голос говорить все, что он думает, и печатать все, что выходит из-под его пера.

Солженицын сам не раз заявлял, что в прошлом он совсем иначе представлял себе Запад, чем сегодня, когда он видит его вблизи. Но и Запад в последние годы стал глядеть на Солженицына во многом иначе, и это касается в первую очередь интеллигенции, студенчества, не говоря уже о политически активной части рабочего класса. В своих многочисленных политических статьях, пресс-конференциях, письмах, телевизионных и иных выступлениях и речах Солженицын, как известно, высказывал в последние два года так много реакционно-утопических идей и явно нелепых концепций, проявляя незнание элементарных фактов как русской, так и мировой истории, что как политик или как пророк Солженицын дискредитировал себя как раз в наиболее читающей и традиционно либеральной части западного общества.

«Ретроград ли Солженицын? Ретроград ли автор “Архипелага ГУЛАГа”?» – спрашивает в одной из статей Ефим Эткинд. – Это повторяют все чаще. Солженицын часто раздражает свою аудиторию, бросая ей ложные лозунги и провоцирующие утверждения. Но судят ли Бальзака по его антиреспубликанским и легитимистским статьям? Прав ли был Виктор Гюго, признавший в нем писателя-революционера?» («Монд», 10 марта 1976). Это верно, однако, лишь отчасти. Ибо Солженицын все меньше и меньше выступает на Западе как писатель и художник и все более втягивается как раз в политическую деятельность, выступая здесь с позицией, шокирующей порой даже самых правых политических деятелей Западного мира. По существу, почти все из чисто художественных произведений, опубликованных Солженицыным в последние три года (включая и «Архипелаг ГУЛАГ»), были написаны в СССР еще до высылки писателя.

Но дело, к сожалению, не только в реакционно-утопических концепциях Солженицына. Дело также и в методах, какими Солженицын защищает свои взгляды, в тех полемических приемах, которые он себе позволяет в борьбе со своими оппонентами. Возмущаясь большевиками за многие из тех негодных средств, которые они применяли для достижения благой, по их мнению, цели, Солженицын сам нисколько не стесняется в средствах. В полемическом пылу он слишком часто стал прибегать и к явным искажениям, и к передержкам, к сознательному замалчиванию фактов, а также к тенденциозному очернению людей, с чьими взглядами он не согласен. Это пренебрежение моральными категориями со стороны Солженицына-политика подрывает доверие значительной части читателей и к Солженицыну-художнику. Вот почему многие из них спрашивают себя, не преувеличивает ли он и в «Архипелаге», не прибегает ли он и здесь к фальсификации? Видимо, в этом состоит одна из главных причин падения популярности Солженицына и его «Архипелага».

Не принадлежа к числу единомышленников Солженицына и не разделяя его политических взглядов, я должен подтвердить, что все основные факты, касающиеся «Архипелага ГУЛАГа», которые приводятся в третьем томе, соответствуют истине. Солженицын рисует нам страшные картины сталинских каторжных лагерей, в которые порой трудно поверить. Однако именно такова и была действительность, а многое было даже еще страшней, ибо немалое число «островов Архипелага» Солженицын не описал, о некоторых из них он даже не знает.

Конечно, и в третьем томе есть ряд неточностей, когда за факт выдается то, что на деле является лишь лагерным мифом. Так, ошибочна легенда, которую Солженицын приводит только как слух, не ссылаясь ни на одно свидетельство, насчет калек Отечественной войны.

«А в какое ожерелье вплести, – пишет он, – к какому разряду ссылки отнести ссылку калек Отечественной войны? Почти ничего мы не знаем о ней, да и мало кто знает [выделено мной. – Р. М.]… Их сослали на некий северный остров, за то сослали, что во славу отечества они дали обезобразить себя на войне, и для того сослали, чтобы оздоровить нацию, так победно проявившую себя во всех видах атлетики и играх с мячом. Там, на неведомом острове этих неудачливых героев войны содержат естественно без права переписки (редкие письма прорываются оттуда, известно) и, естественно же, на пайке скудном, ибо трудом своим они помогут оправдать изобильного. Кажется, и сейчас они там доживают» (с. 390).

Да, война оставила много калек. Я помню, как много этих несчастных людей уже к концу первого года войны побирались в поездах, близ рынков и чайных или просто на улицах. Их выписали из госпиталя, но они не знали, где их семья, а часто и не хотели возвращаться калеками к своим женам или невестам. К концу войны эти люди действительно как-то незаметно исчезли с улиц больших городов. Но не на неведомый северный остров увезли их умирать, «чтобы оздоровить нацию». Уже к концу войны по всем крупным городам страны была развернута сеть специальных госпиталей для неизлечимых инвалидов, для беспомощных калек, у которых не было семьи или не было желания жить в семье. Когда я учился в Ленинградском университете, в первые послевоенные годы наш факультет шефствовал над одной из таких больниц для «хроников», как называли здесь этих инвалидов войны. Участь этих людей была, конечно, незавидной, лишь немногие из них могли работать в находившихся при больнице мастерских. Однако никто не морил их голодом, дабы «оправдать изобильного».

Из других неточностей отмечу сказанное мимоходом, но многозначительное замечание Солженицына, что вот прибалтийцев или западных украинцев встречал он в Особлагах немало, но почти не было грузин, а уж в ссылке хотя и были «какие-то кавказцы, но среди них не вспомнить ни одного грузина» (с. 389). Можно, однако, привести множество свидетельств о том, что террор 30-х годов свирепствовал в Грузии даже сильнее, чем в большинстве других республик, и здесь гораздо чаще выносились именно смертные приговоры, а пытки отличались особой изощренностью. Во время известной Керченской катастрофы летом 1942 года несколько грузинских полков оказались в окружении, и тысячи солдат-грузин сдались в плен. Большинство из них после войны были направлены на тот же «Архипелаг». И если мало встречал в ссылке Солженицын грузин, то главным образом потому, что выросшие на юге и темпераментные по характеру грузины почти все погибли в лагерях еще до окончания своих лагерных сроков.

Однако подобных неточностей в третьем томе «Архипелага», пожалуй, даже меньше, чем в первом и втором томах. И все-таки если следовать формуле, принятой при приведении к присяге в американском (и, кажется, также в английском) суде: «Клянусь говорить только правду, одну только правду, ничего кроме правды», – то двух последних частей этой формулы Солженицын повторить бы не смог. Ибо та страшная правда, которую открывает миру великий художник в своей книге, прослоена незначительным по количеству, но внушительным по составу элементом тенденциозной неправды.

И объясняется это в первую очередь некоторыми новыми (по крайней мере, впервые высказываемыми в «Архипелаге») концепциями Солженицына и его стремлением подтянуть действительность к этим концепциям.

Новые мотивы и новые влияния в «Архипелаге»

В послесловии к «Архипелагу» пишет автор: «Надо объяснить: ни одного разу вся эта книга, все ее части не лежали