Сибирский Ледяной поход. Воспоминания - Сергей Арефьевич Щепихин

на восток, а потому при первой возможности должны будем покинуть его гостеприимный вагон; затем мы не имеем с собой ничего ценного, чтобы заплатить за все, что будем получать при его любезном содействии. Дворжак покраснел и, видимо, обидевшись, сказал: «Мадам и генерал, вы мои гости, так же как мы, чехи, были вашими гостями до сего времени. Все, что вы от меня или через меня получите, все это — ваше, русское, а потому не может быть никаких разговоров о плате: в долгу у вас, русских, — мы, чехи, а не наоборот… Это мы не должны никогда забыть…» Такое понимание и твердое убеждение в своей правоте, сопровождаемое галантными жестами и словами, нас, признаюсь откровенно, просто поразило. И тем ценнее были эти взгляды потому, что они исходили от совершенно простого человека. Мы сердечно поблагодарили его за привет и ласку и стали размещаться: ведь неизвестно, сколько времени придется провести в этой теплушке.

На ночь наши соседи очень целомудренно завесились какой-то занавесочкой, и мы провели тихую и спокойную ночь.

24. I. Ст[анция] Камышет

На этой станции много новостей: был бой, и наши заняли город Нижнеудинск. В настоящий момент идет вылавливание большевиков. Часть их спаслась в чешские эшелоны. Таким образом, здесь можно было встретиться с большевиком в натуральную его величину. Дворжак говорил, что берут чехи только за большую плату лиц из командного состава, а остальных выдают белым. Сам Дворжак тоже где-то пропадал довольно долго и вернулся радостный: ему удалось с компанией других чехов где-то словить большевика и взять с него солидный выкуп, в кармане у него нашли значительный запас звонкой монеты, часть которой теперь мелодично позвякивала в кармане у Дворжака.

«Разве вам, Дворжак, не совестно так делать: кто бы ваш пленник ни был, он, прежде всего, человек в несчастии, а вы его обобрали…»

Дворжак, видимо, не понимал, что ему говорила жена, и, краснея, отмалчивался.

На следующей станции Ук, возле которой происходил бой, мы почти не останавливались, и рано утром 25 января нас втянули на ст[анцию] город Н[ижне]удинск. Здесь все было забито эшелонами и разобраться во всем лабиринте было невозможно. Я из вагона не показывал и носа.

Говорили, что простоим здесь не менее суток, это в лучшем случае. Ну, что же, нам беспокоиться, по-видимому, было нечего и оставалось терпеливо ожидать… Через чехов мне удалось передать Войцеховскому письмо, в котором я сообщал свой новый адрес.

26. I[204]. Нижнеудинск

Утром, едва мы с женой успели выпить чай и сели почитать вслух, как к нам в вагон явился адъютант Войцеховского Шульгин и передал записку от генерала.

В записке ясно было, что ввиду нового распоряжения чешского командования (генерала Сырового) никому из русских офицеров пребывание в эшелонах не разрешается. Комиссарам большевицким, где таковые будут, разрешено проверять все эшелоны без исключения, а чешским начальникам указано оказывать полное содействие комиссарам. Точка: таким образом, этим распоряжением мы, русские офицеры, предавались в руки большевиков, без всякого исключения: будь человек болен или калека — безразлично, должен подвергнуться общей участи. Какая разница во взглядах на этику и мораль у начальника и подчиненного самого низшего разряда, каким был рядовой Дворжак.

Далее следовала приписка от Сергея Николаевича, что он советует мне лично немедленно покинуть вагон во избежание выдачи, в чем он ни минуты не сомневается. Инкогнито мое соблюсти среди сотни чехов невозможно (это была правда). Положение чехов после того, как мы больше не прикрывали ихних тыловых эшелонов, стало опасно и двусмысленно: теперь им приходилось вести игру не только с эсерами, поднимающими и приводящими под высокую большевицкую руку города и заводы, лежащие на чешском пути, но теперь приходилось серьезно считаться и с советской властью в лице преследующих нас советских войск. Мы за собой тащили тот призрак, тот кошмар, который выводил из равновесия чешское командование. Понятно, что к нам, невольной причине происходящего, нежных чувств чешское командование питать не могло… Оно готово было какой угодно ценой купить себе свободный и спокойный пропуск на восток: пока что в этом чехам могли помешать лишь большевики всех оттенков, а потому в данный момент надо было всеми мерами стремиться не нарушать более-менее приличные отношения с большевиками. Что касается русских-белых, то они тоже пока что безвредны и неполезны, скорее мешают своим присутствием, а потому лучше в этом случае не замечать их, игнорировать и если с другой, противной стороны последуют какие-либо требования, то немедленно их выполнять, за счет, конечно, тех же белых. Итак, обстановка требует моего ухода и оставление жены здесь, в чешском вагоне, на попечение нашего друга Дворжака.

Последний, узнав, как складывается обстановка, заверил меня, что мадам будет всецело на его попечении и что он, пока будет жив, не оставит о ней заботиться. Выбора не было: или мне уходить одному, или брать с собой и жену. Последнее было равносильно самоубийству, а потому, пользуясь наличием приличных условий в лице Дворжака, надо было принять первое решение.

На перроне я встретил адъютанта генерала Каппеля: он беспомощно отыскивал кого-либо из русских, чтобы узнать, куда направиться ему на квартиру, в санях, у вокзала, ожидал его больной генерал Каппель.

Я быстро направился к саням и увидал Владимира Оскаровича в непривычно мирной позе: закутанный до самого носа, он полулежал в санях и, видимо, физически страдал. На мой вопрос, как он себя чувствует, ответил, что, откровенно говоря, скверно. «Так вот и кажется все время… такое ощущение, что промерз я на Кане тогда до самых костей и не могу никак оттаять…» Небольшой поворот головы в сторону подходящего к саням адъютанта, и боль на лице отразилась самым неприкрытым образом. Человек страдал откровенно и не мог, не хотел скрывать этого. Я заикнулся относительно чешского лазарета, куда можно было бы его устроить, но Каппель энергично отрицательно замотал головой: «Ни за что! Лучше подохну, а к ним не пойду…» Сильно надо было оскорбить человека, чтобы вынудить у него подобный приговор. Владимир Оскарович всегда отличался сдержанностью и большим самообладанием…

На нашей квартире я нашел всех в сборе. Войцеховский кратко познакомил меня с обстановкой: бой под Нижнеудинском был выигран шутя; не надо было ожидать полного сосредоточения, а просто идущий впереди Вержбицкий, не дожидаясь других частей, рванулся вперед и сразу, одним махом сбил передовые части противника и на их плечах ворвался в город. Здесь «воткинцы» допустили безобразие: они захватили казначейство и набросились делить деньги, благодаря чему никакого преследования не получилось.

Вот почему мы до сих пор