Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

Подобные параллели, несомненно, отчасти проистекают из общих источников, которыми пользовались как при дворе Роберта, так и Карла. Христианский аристотелизм, столь основополагающий для понимания мудрости Роберта, был распространён и в Париже. В частности, трактат Эгидия Римского О правлении государей, послужил главным источником вдохновения для Кристины Пизанской, а Карл V, как и Роберт, владел копией этого произведения[907]. Также несомненно, что Карл V знал о Роберте, с которым его семья была связана многочисленными брачными узами, и что он приобрел некоторые из самых красиво иллюминированных манускриптов из неаполитанской библиотеки[908]. Среди них была копия Деяний римлян, созданная между 1324 и 1331 годами для сына Роберта и его невестки Марии (которая сама была из рода Валуа) и находившаяся библиотеке Карла V на момент его смерти. Древняя история до времен Цезаря, искусно иллюстрированная в Неаполе в последние годы правления Роберта, также перешла во владение Карла[909]. Уже одни эти два приобретения доказывают, что Карл знал и интересовался ученой культурой своего неаполитанского родственника. Но весьма вероятно, что Карлу также принадлежал и третий, более значимый манускрипт из неаполитанской библиотеки. Как и Древняя история..., он перешёл к брату Карла V, Иоанну, герцогу Беррийскому, после смерти короля, а ранее принадлежал Великому магистру двора Карла V, Жану де Монтегю. Учитывая интерес Карла к книгам из неаполитанской библиотеки и его тесные отношения с Монтегю, весьма вероятно, что манускрипт попал к магистру двора из книжной коллекции короля. Этот третий манускрипт был не чем иным, как Анжуйской Библией, чьи великолепные миниатюры были одними из самых выразительных произведений, появившихся при дворе Роберта, и иконография которой, как мы видели, нашла отражение в иконографии самого Карла[910].

Карл V вошёл в историю как самый известный мудрый король XIV века, и его королевский образ больше всего соответствовал образу Роберта. Но королевская мудрость и связанные с ней меценатство, публичность и предпочтение дипломатии военной силе, занимали важное место и в правлении других монархов XIV века. Одним из них был король Богемии Карл IV Люксембург (царствовал с 1346 по 1378 год), чья жизнь и деятельность различными способами пересекалась с Робертом и Карлом V. Воспитывавшийся с семи лет при парижском дворе, он был настолько впечатлен этим опытом, что сменил своё крестильное имя, Вацлав, на имя Карл в честь своего французского дяди и покровителя Карла IV Красивого. В последующие годы он имел тесные отношения со своим племянником, Карлом V, чье царствование пересеклось с его собственным примерно на 15 лет. Незадолго до своей смерти посетив двор Валуа, он был так впечатлён им, что приказал запечатлеть это событие на фреске[911]. В подростковом возрасте, он сопровождал своего отца, Иоганна Богемского, в Итальянской кампании, которой так решительно противостоял король Роберт и его союзники, получив опыт, оказавший «определяющее влияние» на его политические взгляды в отношении Италии[912]. Он также был, по мнению Петрарки, преемником Роберта на посту спасителя Италии и, возможно, узнал о репутации Анжуйской династии от этого преданного ей публициста. Какую бы роль ни играло взаимное влияние в формировании их образов правления, царствование Карла IV представляется вариацией на некоторые общие темы. Можно с уверенностью сказать, что благочестие и сакральность, а не мудрость, были доминирующими чертами его королевского образа, о чём свидетельствует его знаменитая коллекция реликвий в замке Карлштейн, специально построенном для её хранения, и возвеличивание сакральности королевской власти, запечатлённой в его многочисленных художественных заказах. Как отмечалось в Главе 3, двор Карла IV был ещё одним ранним центром культа «священного рода», процветавшего в Неаполе. В сравнении со своими современниками из династий Анжу и Валуа, Карл IV также демонстрировал гораздо более развитое понимание монументальных визуальных образов как средства воздействия на общественное мнение.

Карл IV целенаправленно формировал образ эрудированного и мудрого монарха и несмотря на меньшую пышность своего двора по сравнению с дворами Карла V и Роберта, он заслужил репутацию покровителя учёных, о чём свидетельствует похвала Петрарки. Посредством щедрости и заказов художественных произведений Карл IV продемонстрировал, что он, как в Париже и Неаполе, осознавал «силу культурного выражения» в качестве инструмента саморекламы и самовозвеличивания[913]. Ещё более знаменательным было основание им в 1348 году Карлова университета в Праге, первого в Центральной Европе, подобно Неаполитанскому университету, находившегося под особым покровительством монархии. Кроме того, Карл написал и собственные произведения, включая жизнеописание своего предка Святого Вацлава, литургическую службу по Святой Людмиле и свою автобиографию. Таким образом, проповедник, произнёсший траурную проповедь по усопшему королю, мог утверждать, что [Карл] обладал даром знания: «Как известно, он обладал настолько глубокими познаниями, что его считали учёным и магистром богословия. Ибо он прекрасно объяснял содержание Псалмов и Евангелий и часто беседовал с магистрами, докторами и другими учёными. Для этого он основал в Праге университет и несколько колледжей. Поэтому о нём можно было сказать: "И разумные будут сиять, как светила на тверди" (Даниил 12:3)»[914].

Таким образом, королевская мудрость снова стала ассоциироваться как с земным, так и с божественным знанием и, следуя томистской формулировке, была развита человеческим разумом посредством божественного откровения. Как заметил сам Карл IV: «Неправильно поступает тот, кто ищет мудрости, но не учится, чтобы её обрести. Тот, кто думает, что может обрести мудрость без приложения усилий, сам необразован». В то же время он отмечал в своей автобиографии: «Я не буду скрывать ни благодати, которую излил на меня Бог, ни любви к учёбе, которая жила в моей груди»[915].

Более того, интеллектуальный склад личности Карла IV предполагал схожий стратегический подход к политике, войне и внутреннему управлению. Как отмечал итальянский хронист Маттео Виллани[916], Карл IV был известен своей бережливостью и осмотрительностью — и сам называл это благоразумием. В прологе к заказанной им хронике он утверждал: «Государство счастливо, когда оно основывается на благоразумии правителя. Поэтому мы стремимся к тому, чтобы [наше королевство] как в мирное время, так и во время войны было не только обеспечено боевым оружием, но и вооружено благоразумием»[917]. Анализ политики Карла IV, представленный Ивой Росарио, позволяет провести параллель с Робертом: исследовательница отмечает, что король «неизменно предпочитал дипломатию войне и обладал самообладанием, чтобы терпеливо ждать благоприятного для себя развития событий, а не бросаться в бой»[918].

На основании сопоставления Карла V и Карла IV, а также анализа восхвалений королевской мудрости у теоретиков (в частности, у Эгидия Римского), Росарио приходит к выводу, что sapientia (мудрость) считалась для государя важнейшим качеством[919]. Даниэль Руссо отмечал аналогичное признание учёности и мудрости не только при французском и богемском дворах, но и во Флоренции, чему свидетельствует фреска с изображением Фомы Аквинского, рассмотренная в Главе 6 (Илл. 13)[920]. Тот факт, что пример Роберта остался вне