Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев

вчетверо мы разучились? Не котомками, корзинками, с болонками, с подонками. Нет – перемётной сумой без дна: из неё и ГОЭЛРО, и все стройки, на чём стоим, достали. Включая, по случаю, и атомную увесистую дубину.

Что ещё сказать?

Зачем?

Янка и Егор всё сказали.

Всё сказали и ушли.

И нам – как отрезало.

Время – сшивать.

А моя душа захотела на покой,

Я обещал ей не участвовать в военной игре,

Но на фуражке на моей серп и молот и звезда,

Как это трогательно – серп и молот и звезда…

Оставляя лишь тень

Я почти ничего не знаю о Цое – он и в жизнь мою пришёл только в 1993-м.

Не кидайтесь с вилами. Я попробую объяснить…

Давным-давно, в 1986-м, журфак МГУ стал для меня вполне официально альма-матер. Бытие, с точки зрения внутреннего ландшафта и климатического накала страстей, изменилось до неузнаваемости. И вот один мой сокурсник, тоже слегка сумасшедший на тему винила и только что вернувшийся из армии, выдал мне важную и не вполне тогда услышанную мной мысль. Или даже авторитетное суждение.

Я рушил ему мозг задачей в кратчайший срок изыскать рок-энциклопедию и всяких книжек «почитать про…» и далее по списку. Он увлёк меня от парадной лестницы в сторону знаменитого буфета и посреди адского культурологического гула изрёк: «Чувак! Ты не догоняешь. Не надо ничего ни о ком читать. Ну, если только релизы порыскать. Пойми, чувак – это ж иконы, а ты лезешь за икону – посмотреть, как оно сделано. Тебе какое дело – как? Вставляет? Слушай! Строй себе в голове миры. Улетай. Вскроешь упаковку, не зарадуешься. Ну, а так-то – в армии тебя подправят. Там тебе будет „Shake, Rattle and Roll“. Сейчас всё одно не поймёшь».

И я всё одно не понял.

В 1987-м призвался на Дальний Восток, в 1989-м вернулся. Мы снова с тем товарищем моим, теперь уже не сокурсником, встретились и отправились в пельменную у «Боровицкой»: «Двойная порция с уксусом и маслом, и сметану в стакане тоже».

И он у меня спросил:

– Как оно? Всё ещё хочешь поизучать тему? Что тебя в краснознамённой на воде держало, колись уже.

И я ответил:

– Слушай… У меня катушек несколько было, из дома присылали, так я народ «глушил» в Ленинской комнате – офигевали, но слушали. Рок-н-ролл там, всякое такое. Короче, ни хрена и правда знать не надо. Только звук – и сразу уходишь в нирвану.

И он мне, наставительно так, старше же на три года – в те времена благословенные – пропасть:

– Совсем ничего не читай про них, чувак. Особенно про Элвиса.

Особенно про всех.

И про Цоя – тоже.

Дом стоит, свет горит,

Из окна видна даль —

Так откуда взялась печаль?

И вроде жив и здоров,

И вроде жить – не тужить —

Так откуда взялась печаль?

Мы ехали на рыбалку. С моим лучшим другом Илюхой. В 1993-м. Вот тогда в машине и было «Кино». Вот тогда я впервые понял, считал смыслы – та печаль, что ниоткуда – она всегда в тебе и жила…

В каждый из дней ты знаешь – однажды придётся уйти. Дом останется стоять, Братская ГЭС продолжит давать свет, в книжных будут ловить новинки, с рук кто-то ухватит первое издание RCA VICTOR 1956-го в нулёвом конверте – тебя только не будет.

И пакет молока, рулька краковской, нарезной батон с корочкой перестанут быть обыденностью, станут запредельностью, ты растворишься и будешь «вроде жив и здоров…» – не здесь.

Такое не нарисовать, не вколотить в табличку: на фоне ровного дня, томного вечера вдруг накрывает волной – воздуха не хватает, нечем и неоткуда вдохнуть. Слёзы в глазах, душу выворачивает наизнанку. Что это? Зачем? Острее чувствовать жизнь, признавая полную невозможность понять – кто мы, что впереди, там, за окончанием планеты Земля?

Как бы нам уже отправиться в космос. Как в книгах фантастов.

Только и в космосе от себя не сбежишь.

Цой не даёт, никогда не давал мне возможности находиться в статике, пребывать в неподвижности – если он поёт, я должен идти, ехать. Буду стоять – меня разорвёт. На части. Отчего такое? Я не лезу рукой за икону. Я иду и еду – точно заведённый.

А вокруг благодать – ни черта не видать,

А вокруг красота – не видать ни черта.

И все кричат «ура»,

И все бегут вперед,

И над этим всем новый день встает…

Такое время было адово – Цой отправился в путь в его преддверии, не дожидаясь обрушения фасада, крушения конструкций. Но он знал – так оно всё и случится: «Не видать ни черта…»

Не видать ни черты, за которой бездна. Ни чёрта – мы сами, бывает, пострашнее чертей исполняем всякое…

Вот тут я и услышал своего приятеля и бывшего однокурсника по-настоящему – что за дело тебе, чувак, красное или белое пил тот, кто поёт у тебя в ушах? Ты слушай смыслы, лови настроения, строй миры, ощущай сопричастность.

Что с того, с кем и из какой посуды он пил – тот, что цепляет тебя наповал: светофоров не видишь, каждую секунду рискуешь вне очереди в рай.

Что с того, кого заключал он в свои объятия, кого слал по направлению общеизвестному, кому переходил дорогу и кто переходил дорогу ему, кого проклинал и корил, кого боготворил он…

Что с того – что он просто жив или просто жил. Был человеком. Страдал и радовался до озверения полного, до скрежета зубов. По асфальту шоу-бизнеса.

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна

И не вижу ни одной знакомой звезды.

Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,

Обернулся и не смог разглядеть следы…

И вот ещё что. Не вздумай захотеть поменяться с ним местами – не только следов, самого себя вовек не сыщешь. И так и надо. Чтоб неповадно было.

Бог отпускает жизнь. Её полноту. Её неизбежность. Водить рукой за телевизором, постером на стене? Можно попасть туда, в изнанку чужой жизни. Нет. Либо током треснет, либо рукой на гвоздь напорешься. Потому – купил альбом и слушай.

Мы обитаем в мире придуманном. Мы придумали много всякого. К примеру, любовь. Мы