Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев

мечтал построить в городе на Неве храм Джона Леннона – ни больше ни меньше. И даже участок ему выделили силами сердобольной мэрии – в устье реки Смоленки, на Васильевском острове. И всё бы в деяниях и речах тех было бы и складно и хорошо, когда бы не сиганул Коля Васин 29 августа 2018-го с третьего этажа торгового комплекса. Якобы (со слов его друзей) оставив предсмертную записку о невозможности жить в стране, где никому не нужен храм – ну, вы уже поняли кого…

Выходит, и сам Коля Бога в душе искал, да не нашёл?

И выходит, в той «душной» прежней стране дышалось ему ой как полегче? Может, и храм бы там случился?..

А так – пережил Майка на семнадцать лет и два дня, но…

Куда ж с таким багажом – да в историю? Не умаляю. Всего лишь констатирую.

И, выходит, Майк Науменко, тихо умерший 27 августа 1991-го, пусть и при странных обстоятельствах (с людьми пьющими это дело нередкое), просто отошёл в сторону. Без пафоса и помпы, пропустив ярко раскрашенный гуашью до первого дождя паровоз «новых светлых времён и свобод», ясно обозначая линию своего внутреннего отсечения неприемлемой для него действительности?

Выходит, что и так.

Он ведь видел и «Лебединое озеро», и руки, трясущиеся отчётливо и в такт…

Когда твои кредиторы потребуют уплаты долга,

Когда ты увидишь врага на своем коне,

Когда тебя оденут в дерюгу вместо шелка,

Может быть, хотя бы в этот день ты придешь ко мне…

А забавно вот что: 20 августа 1991-го Муаммар Каддафи направил «Президенту Геннадию Янаеву, председателю государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР» письмо. Оно начиналось такими словами: «Мы рады поздравить Вас с Вашим смелым историческим деянием. Оно, мы надеемся, выведет СССР из смертельного кризиса, в который он ввергнут в результате широкомасштабного империалистического заговора, направленного не только против Советского Союза, но и против всех народов мира…»

Каддафи верил в Янаева, а сам Янаев в себя – нет.

Так и с храмом сами знаете кого сами знаете где. И вот было бы кому храм ставить – слов нет…

Науменко пал под ударами судьбы в том числе и потому, что это был его выбор. Пал, но не согнулся.

А вот другие просто согнулись.

В тот день, когда в твоих ушах зазвучат сирены,

Когда ты тщетно будешь мечтать о тишине,

Когда тебе будет нужен кто-то, с кем не нужно говорить, —

Может быть, в этот день ты вернешься ко мне.

Александр Кушнир, автор документального романа «Майк Науменко. Бегство из Зоопарка», приводит слова (из личной их беседы в 1996-м) барабанщика «Зоопарка» Валерия Кирилова: «Всем было очевидно, что наступили другие времена. Они не то чтобы пугали, они просто были другими. Сам воздух в стране поменялся, и было неизвестно, чем все закончится. Мне это очень не нравилось, поскольку я по натуре консерватор. Майк тоже был консерватор, и мы чувствовали, что это не те перемены, которых все хотели и ждали».

Я ждал тебя так долго,

Но я умею ждать,

И, ты знаешь, как ни странно, я помню все,

Что ты забыла мне сказать.

Я не судья, со мной не нужно быть милой,

Мне можно обо всем рассказать,

Но ты знаешь, как ни странно, я забыл больше,

Чем ты будешь когда-нибудь знать.

Это да, на первый взгляд – разговор с любимой. Где вы видели в текстах рока один только первый взгляд? Это разговор. Вернее – практически беззвучный монолог со временем и страной, потерявшейся во всеобщем массовом безумии. Это ментальный обмен мыслями с землёй, на которой стоишь ногами – не головой. С землёй – не с территорией!

Комната Науменко в коммуналке, его вечная неустроенность и жизнь странствующего по дорогам пыльным ваганта, невесть как попавшего в наше, в бывшее когда-то нашим, кривое и неустроенное время – лучшее доказательство внутреннего нестяжательства: пришло, ушло, забылось, затянулось небылью. И где и когда для таких, как Майк, случаются хорошие, прямые и правильные времена?..

Последние недели жизни Майк провёл в квартире Валерия Кирилова: здесь ночевал, здесь же и работал, спасаясь от неизбывного одиночества. Вот ещё из воспоминаний Кирилова, из его книги «Товарищ Руководитель „Зоопарка“»: «Майк стал работать на износ, сутками напролёт. Он поднимал меня ночью с постели и читал только что написанное. Иногда я слышал сквозь сон, как он рвёт стихи; выходя из спальни, я видел, как он сжигает в камине целые кипы бумаг. Сколько он всего уничтожил тогда! „Зачем жечь, потом доработаешь“, – как-то заметил я ему. Он удивлённо посмотрел на меня и грустно сказал: „Потом не будет“».

Вот и строчки из песни «Сидя на белой полосе» пригодились…

А я доволен любой погодой,

Я счастлив солнцу, и я рад грозе,

И я живу так, как мне живется,

Сидя на белой полосе.

Мне недоступна вся ваша спешка,

Мне непонятен ваш ажиотаж,

Я не вижу причин суетиться,

Я не знаю, зачем входить в раж.

И я надеюсь жить здесь вечно,

А нет – так почить в бозе. – Прямо здесь?

Прямо здесь! На этом самом месте,

Сидя на белой полосе…

Если спросите меня, кто у нас тут в СССР был самый рокер из рокеров – я отвечу, что Науменко. Другого не знаю.

Послушайте его вещицу «Ром и Пепси-Кола». Там всё есть – адова сырца (только с огня, в руках не удержишь) промозглого, рваного звука возвращения Элвиса в 1969-м, вопли почти полоумного по тонкому сценическому расчёту Литтл Ричарда, незатейливое себе самому подмяукивание Билла Хейли. Да и текст – безумное чаепитие в безумном мире.

Такие дела.

Камни приготовили?

Ну и молодцы.

Кидайте смелее, чего уж там.

Всё одно – промажете…

Столетний дождь внутри

Довлатов и Янка родились с разницей в один день; он – 3 сентября, она – 4-го.

И каждый год на день рождения Довлатова Интернет забит Довлатовым и стонами по нему: «Ах! Вот уехал в Америку, сам, один, за двенадцать лет двенадцать книг! Такой человек, за правду жизни, лжи ни капли! Вы почитайте – время дышит с каждой страницы! А всё написанное