Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

Второй пункт — необходимость образовательной свободы для нового христианского сообщества, и здесь уже Коменский адресуется к протестантским авторитетам предыдущего столетия, прежде всего к главному соратнику Лютера Филиппу Меланхтону. Если в изустно передаваемом предании правды нет, если спасение каждого зависит от того, насколько правильно он понимает Писание и насколько верно соотносит его с собственным познанием мира (который тоже в некотором роде азбука в картинках), — то этому каждому как минимум хорошо бы знать грамоту.

Эту простую, но глобальную необходимость Коменский осознавал как мало кто другой. Но уже при его жизни было ясно, что его метод — нечто бесконечно большее, чем действующая система узкоконфессиональной индоктринации: иначе бы его не зазывали наперебой самые разные правители Европы, включая кардинала Ришелье. И к тому же задолго до психологии ХХ века с ее эмансипацией детского сознания у Коменского мелькает иногда (пусть с отсылкой к Мф. 18:3) ощущение, что у взрослых-то ничего путного пока и не получается, зато дети, в общем, вполне интересные субъекты для диалога: «Мы, взрослые, считающие людьми только одних себя, а вас только обезьянками, себя только мудрыми, вас — неразумными, себя одних — красноречивыми, а вас — бессловесными, — теперь мы становимся вашими учениками. Вы даны нам в учителя, ваши поступки — образец и пример нашим»[119].

1638. Клод Сомез: эмансипация ростовщичества

Почему после Реформации случилась революция в банковском деле

…Процент взимается не за капитал, а за пользование капиталом, а это пользование не есть нечто ничтожное и не дается ни за что. Последнее <допущение> имело бы смысл, если бы я дал кому-нибудь денег взаймы на условии, что он тут же утопит их в реке или сгубит иным способом, без всякой прибыли себе.

Клод де Сомез (Клавдий Сальмазий). Французский ученый кальвинистского исповедания, с 1631 года до своей смерти в 1653 году жил в основном в Нидерландах, где преподавал в Лейденском университете. Был известен сочинениями по классической филологии и античной культуре, изданиями рукописей важных сочинений античных авторов и комментариями к ним. Однако за пределами гуманистической среды особенно популярной оказалась серия его трактатов, посвященных долговому проценту, займам и ростовщичеству.

Деньги, увы, нужны всем — и папам, и королям, и епископам, и императорам, и купцам, и поденщикам; разве что по той причине, что земное богатство почиталось предметом не слишком нравоучительным, художники какого-нибудь XIV века не писали в дополнение к «пляскам смерти» еще и «плясок золота». Ладно уж, можно не собирать себе сокровищ на земле, но все равно попробуй убеги от непредвиденно возникшей нужды в наличности, если нужно справиться с последствиями внезапного неурожая, заплатить лекарю, достроить собор или снарядить войско — а в сундуке пусто.

Ссуды, конечно, были и в Средние века, как были и всевозможные ростовщики — от старух-процентщиц и стариков-процентщиков до воротил, от которых подчас зависела судьба целых королевств. Проблема только в том, что взимание ссудного процента — пресловутое лихоимство — в формальном смысле строго-настрого запрещалось законами и церковными, и гражданскими.

Ибо, во-первых, сказано: «Не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что можно отдавать в рост» (Вт. 23:19). Во-вторых, и Новый Завет, помимо общего скептического отношения к богатству ради богатства, настойчиво говорит: «Всякому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад» (Лк. 6:30) — что уж говорить о том, чтобы требовать еще и проценты. Церковные соборы Востока и Запада, начиная с I Никейского, прямо запрещали ростовщичество сначала духовенству, а потом и мирянам (впрочем, справедливости ради надо сказать, что взимание менее одного процента в месяц при этом ростовщичеством не считалось).

Позднеантичные отцы церкви громили промысел ростовщиков не просто на основании одной только библейской буквы: они видели в нем социальное зло. Вот, допустим, Иоанн Златоуст: «…Ростовщик обогащается на счет чужих бедствий, несчастье другого обращает себе в прибыль, требует платы за свое человеколюбие, и как бы боясь показаться немилосердным, под видом человеколюбия роет яму глубже»[121]. Если же занимающий притом не то чтобы бедствует, то, значит, он просто живет не по средствам и тратится на суетные вещи — так что и он, и заимодавец оказываются на самом деле побеждены одной и той же страстью алчности.

Интереснее, впрочем, другое: отстаивая ту глобальную мысль, что христианская этика есть не искусственный моральный конструкт, а только высшее воплощение естественных законов мироздания, богословы, вслед за Аристотелем, решительно утверждали, что ссудный процент — грех против природы. Деньги, говорил Стагирит, существуют ради торговли, исключительно как средство обмена, а в руках ростовщика они противоестественным образом превращаются в предмет собственности, которая существует ради себя самой. Деньги мертвы, а значит, от денег не могут рождаться деньги же, подобно тому, как умножается скот или зерно. В том же духе упрекает лихоимца и Василий Великий: «Земледелец, получив колос, не ищет опять под корнем семени; а ты и плоды берешь, и не прощаешь того, с чего получаешь рост. Ты без земли сеешь; не сеяв, жнешь»[122].

Ростовщик — тот, кто богатеет, не делая ничего, а ведь заповедано в поте лица есть хлеб свой. Наконец, как рассчитывается процент? По сроку, истекшему до возвращения займа. Значит, процент — это плата за время; но время принадлежит всем в равной мере, и торговать им — сугубая несправедливость.

Грациан Болонский, величайший юрист XII века, в своем «Согласии канонов» подытожил многовековой канонический запрет на ростовщичество; Фома Аквинский в своей «Сумме теологии», в вопросе 78 «О грехах, совершаемых при ссудах [а именно] о грехе ростовщичества» свел все запреты богословские