Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

и естественно-правовые. Папы и соборы XII–XIII веков высказывались не менее определенно: взимание процентов — нетерпимое зло, которое должны искоренять светские власти; ростовщики — люди вне закона, которые недостойны погребения в освященной земле.

Анафемы анафемами, но ростовщики не исчезали: они были нужны — и чем дальше, тем сильнее. Часто указывают, что это ремесло естественным образом должно было переходить в руки евреев — на них-то соборные проклятия не распространялись, да и Пятикнижие гласило: «…Иноземцу отдавай в рост… чтобы Господь Бог твой благословил тебя во всем, что делается руками твоими» (Вт. 23:20). Но все же никаким евреям (которых, вдобавок, к XV веку изгнали из половины европейских стран) не снились те суммы, которыми оперировали, начиная с XIII века, добрые христиане — прежде всего купцы и менялы сначала Северной, а потом и Центральной Италии.

И как только им не приходилось изворачиваться, чтобы не лишиться своих доходов. Они ссылались на некоторые богословские авторитеты, считавшие, что умеренный процент все-таки возможен и даже не противоречит естественным законам, регулирующим человеческое богатство, коль скоро он — плата за упущенную выгоду, которую заимодавец гипотетически мог бы извлечь, располагай он теми деньгами, которые он дал в рост. Они придумывали секретные соглашения и увертки — например, могла оговариваться некая плата за просроченное возвращение ссуды, которую в указанный срок никто и не собирался возвращать. Но секреты были довольно условны; на ростовщиков показывали пальцем, их торжественно осуждали в проповедях, их изображали в адском пекле в сценах Страшного суда. Как рассуждало одно благочестивое сочинение, они же крадут время, а время — это дни и ночи; день — это свет, ночь — это покой, и, значит, по смерти они не заслужили ни вечного света, ни вечного покоя. Оставалось только раздавать милостыню и жертвовать храмам в надежде на хотя бы конечные муки чистилища.

Странное в юридическом смысле положение средневековых банкиров оборачивалось еще и тем, что права людей, давших деньги им на хранение, были под защитой, в то время как недобросовестный заемщик мог запросто пустить их по миру. Ну не всякий, пожалуй, заемщик, но монарх — запросто. Вспомним, что Столетняя война самым буквальным образом разорила несколько великих банкирских домов Италии: Эдуард III взял у них огромные суммы, а возвращать не стал — и жаловаться было решительно некому.

Даже Лютер, при его не слишком благожелательном отношении к вековой системе католического церковного права, и то поначалу не жалел брани в адрес лихоимцев. Позднее, правда, сменил гнев на милость. Кальвин — тот изначально занял по отношению к треклятому ссудному проценту более благожелательную позицию. Ну а потом все начало меняться на глазах.

В самых разных протестантских краях богословы, правоведы и философы один за другим стали высказываться в том смысле, что запрет взимания процентов необходимо отменить как бессмысленную меру. Хотя бы с теми аргументами, что, скажем, у Фрэнсиса Бэкона: раз уж людям приходится брать и давать взаймы и люди эти, увы, уж до того «жестокосердны, что не хотят ссужать безвозмездно, то ростовщичество должно быть дозволено»[123]. И наконец, уже в 1630–1640-х годах кальвинист Клод де Сомез, известный под латинизированным именем Клавдий Сальмазий, отвлекшись от штудирования авторов классической Античности, выпустит целую серию трактатов на все ту же насущную тему, окончательно похоронивших саму идею неестественности, недозволенности и неэтичности ссудного процента.

С легкостью отбросив чисто канонические запреты как «предание человеческое» и изящно продемонстрировав, что запреты Писания на самом деле вовсе не запреты, Сальмазий в не лишенной остроумия манере развеивает и аргументы от естественного закона. Деньги бесплодны, говорите? Но бесплоден и лежачий больной, а все же врачу он служит источником честного дохода. «Одно бесплоднее больного: это мертвец. Но и он, однако же, не бесплоден для гробовщиков…» И далее: «Отчего природа дома, который я, условившись о цене, сдам в аренду, может казаться более плодородной, нежели природа монет, которые я ссужу под проценты?»[124] Бесплодные деньги — это те, что лежат праздно и не приносят никакой прибыли; сами по себе они тоже в своем роде товар, за пользование которым их владелец так же вправе назначать цену, как булочник за свои хлебы. Сальмазий написал эти слова в стремительно богатевшей Голландии, где ростовщиков и так никто уже не почитал за зачумленных. Но одно дело старые добрые ростовщики, а другое дело банковские капиталы новейшего калибра, актуальная экономическая теория и общемировой финансовый рынок — все это, по сути, только после трактатов Сальмазия и начало формироваться по-настоящему.

1652. Маргарет Фелл: провозвестница феминизма

Почему права женщин отстали от прочих завоеваний Реформации

Церковь Христова — женщина, и те, кто говорит против вещания женщин, говорят против церкви Христовой.

Маргарет Фелл. Оправдание женской проповеди (1667)[125]

Маргарет Фелл. Одна из основательниц Религиозного общества Друзей, более известного как квакеры. Происходила из среды небогатых землевладельцев Ланкашира. В 1652 году, услышав проповедь «отца квакерства» Джорджа Фокса, стала преданной сторонницей нового движения, превратив собственное поместье в его неформальный центр. После английской Реставрации дважды оказывалась в тюрьме как бунтовщица. Считается, что в тюрьме написаны ее самые знаменитые сочинения, включая памфлет «Оправдание женской проповеди».

Одного слова «квакер» достаточно, чтобы мысленно нарисовать подсказанную художественной литературой исчерпывающую картинку: ну как же, мужчина в долгополом сюртуке и в шляпе, прижимающий к груди Библию, трогательно близорукий и наверняка занятый какими-то душеспасительно-благотворительными прожектами. Такими их действительно часто видел XIX век — люди самые мирные, за все хорошее против всего плохого. По правде, однако, прозванное потом «квакерами» английское Общество Друзей — порождение самого немирного времени в новой истории Британии: появились они в середине XVII века, при Кромвеле, изрядно пострадали и от кромвелевского правительства, и от вернувшихся в свое время на трон Стюартов. При этом одной