Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Он представляет себе человека с папкой, который стоит на пороге и рассказывает про блок коммунистов и беспартийных.

Ничего похожего.

Заходишь ты в дом, снимаешь шапку, здороваешься. Тебя сажают. Тебе наливают чаю, а если время подходящее — кормят, и отказаться нельзя.

Дальше двадцать минут разговора.

Из этих двадцати минут про выборы — минуты полторы: двадцать четвёртого февраля, с шести утра до восьми вечера, в клубе, два бюллетеня, один в сельский Совет, один в районный.

Остальные восемнадцать с половиной — про всё.

Про то, что крыша течёт. Про то, что сын не пишет. Про то, что в сельпо третью неделю нет соли крупного помола, а мелкая для засолки не годится. Про то, что зять пьёт. Про то, что колонка тугая.

И вот это записывают.

Записывает агитатор, потому что больше некому: он единственный человек с бумагой, который зашёл в этот дом добровольно.

За две недели у меня набралось четыре страницы.

Четыре страницы, если разобрать их по темам, выглядели так.

Крыши и печи — девять дворов.

Из них четыре — реальные протечки, требующие шифера, а шифера в колхозе нет с осени; три — печи, которые надо перекладывать, и печник у нас один, семидесяти лет, и он берёт по одной печи в месяц; два — рамы.

Вода — семь дворов.

Все семь с четвёртой улицы, все про ту же колонку, и Мокеиха у меня в списке значилась дважды, потому что я к ней зашёл в первый заход и во второй, и оба раза она начала с колонки.

Дрова — четыре двора.

Все четыре — одинокие старики, которым дрова колхоз выписывает, но которым их надо ещё привезти и распилить, и в трёх случаях привезли и не распилили.

Пенсии и справки — шесть.

Тут я не понимал ничего и честно записывал слово в слово, чтоб потом отдать Ерёмину.

Медпункт — пять.

Все пять про одно: что фельдшерица одна, что она уходит в отпуск в июле, и что в июле в селе нет никого, и в прошлом году в июле у Твердохлебихи прихватило сердце, и её везли в райцентр на молоковозе.

И одиннадцать дворов, где мне не сказали ни слова.

Не потому, что нечего было, а потому, что не верили, что от этого будет толк.

Ходил я по улице, на которой прожил всю жизнь.

Из шестидесяти двух дворов я не знал в лицо хозяев в трёх, и то потому, что там жили приезжие с семьдесят девятого года.

Всех остальных я знал с детства.

И вот за две недели февраля восемьдесят пятого года выяснилось, что я не знаю про них почти ничего.

Я знал их по улице.

Я знал, кто где работает, у кого какой двор, кто с кем не разговаривает, у кого сын в армии. Я знал это как бригадир и как человек, который вырос на этой улице.

А внутрь домов я не заходил.

За тридцать пять часов я вошёл в шестьдесят два дома и увидел в них то, что снаружи не видно: у кого какая печь, у кого что на стенах, кто как живёт зимой, у кого сколько посуды на столе.

И вот тут разница между дворами оказалась чудовищная.

Дворы снаружи одинаковые: изба, ограда, стайка, поленница. А внутри у одних клеёнка на столе и приёмник, а у других — ничего, кроме стола, кровати и иконы в углу.

У Ерофеевых, например, не было пола.

То есть пол был, но он в двух комнатах был земляной, засыпной, застеленный половиками, — и в семьдесят второй половине двадцатого века, в трёх километрах от асфальта, семидесятидвухлетний фронтовик жил на земляном полу.

Я про это узнал десятого февраля.

Про это, между прочим, знали все, кто к ним заходил, — то есть человек десять, — и никому это в голову не приходило считать проблемой, включая самого Ерофеева.

Я в конце февраля добился ему досок.

Добился я их через председателя, через Гаврилыча и через Сомова, за три недели, и пол ему настелили в апреле, и на это ушло восемь досок и один день работы двух человек.

Восемь досок.

Отдельная история вышла с Соловьёвыми.

Соловьёвы в моём списке значились как двор номер тридцать один, четвёртая улица, четыре избирателя.

Соловьёвы уехали в семьдесят девятом.

Уехали они в Барнаул, все четверо, дом продали Кочергиным под баню — то есть Кочергин его купил и разобрал, — и на месте тридцать первого двора шестой год стоял пустырь.

А прописаны они были у нас.

Прописаны они были потому, что при выезде надо выписаться, а выписаться они не выписались, потому что в Барнауле их сначала не прописывали, а потом стало не до того.

Я про это заикнулся Пыжову в январе.

Пыжов ответил: «Прописаны — значит, есть».

В феврале я повторил это Ерёмину.

Ерёмин снял очки, потёр глаза и объяснил мне ситуацию, и объяснение было такое.

Список избирателей составляется по домовым книгам.

Если человек в списке, а на участок не пришёл, то он числится не проголосовавшим. Четыре человека — это, при шестистах девяноста четырёх избирателях, ноль целых пятьдесят восемь сотых процента.

Явка в районе считается до сотых.

— Николай Титыч. Их шестой год нет.

— Знаю.

— Так снимите.

— Не могу. Снять с учёта я могу по выписке или по справке с нового места. Ни того ни другого нет.

— И что делать?

Ерёмин надел очки.

— А ничего, — ответил он. — Я их шестой год провожу как выбывших без снятия, и шестой год мне район на это указывает.

Двадцатого числа приехал Крайнов.

Приехал он проверять готовность к выборам, и проверял он её полдня, и проверял добросовестно.

Смотрел он агитпункт.

Агитпункт у нас в клубе, в малом зале: столы, стулья, графин, портреты, стенды с фотографиями кандидатов, подшивки газет и наглядная агитация.

Наглядной агитацией занимался Пыжов.

Он ею занимался с января, и он в неё вложил душу: на стенах висело четыре лозунга, написанных гуашью на ватмане, и один из них он писал лично, три вечера, и в слове «единодушно» сделал ошибку.

Ошибку заметили восемнадцатого.

Переписывали двое суток, и Пыжов ходил чёрный, и я его в те дни жалел совершенно искренне.

Крайнов агитпункт одобрил.

Потом он смотрел списки, дежурства, транспорт, переносные урны, буфет и порядок доставки бюллетеней, и по каждому пункту задавал вопросы, и по трём сделал замечания.