Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

несогласия с их стороны рассчитывать», – писал Лагарп. Поэтому в своем благородном возмущении Александру I не на кого опереться. Да и вступившись за «честь Германии», Россия действует не вполне последовательно, ведь до этого она публично не возражала против оккупации Ганновера (Лагарп, конечно же, не знал о дипломатическом противодействии со стороны Пруссии по данному вопросу). А наилучшим выходом было бы вообще отказаться от российских обязательств в отношении Священной Римской империи, сказав германским князьям: «России в вас никакой нужды нет; раз вы сами о себе не печетесь, не станет и она об вас печься и оставляет за собой право влияние свое использовать в то время и в том месте, когда и где ей будет угодно».

Лагарп и дальше, в июле – сентябре 1804 года, доказывал Александру I, что ему бесполезно, выступая с принципиальных позиций, быть «арбитром Германии». Так, на возможный контраргумент, что император, будучи представителем немецкой династии (Ольденбургского дома), должен защищать интересы своих родственников, Лагарп отвечал вызывающей по прямоте фразой:

Императору Российскому самым драгоценным родственником приходится русский народ, чьи интересы не может он подчинять интересам государей или государств иностранных, которые помышляют только о собственной своей выгоде или мелких своих страстях, а об уважении к главе Российской империи и не думают. Слишком долго Россия о своих интересах забывала и занималась исключительно делами князей немецких; пора ей о себе подумать.

Это вообще одна из ключевых фраз в аргументации Лагарпа, который заклинал Александра I: Россия должна заботиться прежде всего о себе, о своих внутренних реформах и улучшении жизни народа, а не приносить все это в жертву внешнеполитическим интересам. Поэтому главным советом Лагарпа Александру I было – не идти на поводу у мнимых союзников (которые только и ждут, чтобы воевали за их интересы, но «всегда готовы предать, если им больше предложат»), избегать вовлечения в войну, то есть не провоцировать вступления армии Наполеона в немецкие земли, но, если уж дело дойдет до сражений, «бить скоро и сильно, наносить удары точные и решительные, время же для этого Россия должна выбирать сама, а не по чьей-либо указке»[247].

Другим человеком, предостерегавшим Александра I от вступления в войну, был Г. Ф. Паррот. По мере развития его дружбы с императором тот разрешил профессору физики обсуждать далекие от его прямой специализации вещи, а именно вопросы российской внешней политики. Паррот впервые воспользовался этим правом в июне 1804 года, когда Александр I, казалось, и сам нуждался в непредвзятом мнении. В период явного обострения отношений между Россией и Францией профессор счел необходимым возвысить перед царем свой голос в пользу сохранения мира. Он доказывал, что «две страны, которые таким огромным расстоянием разделены, по природе своей не предназначены к тому, чтобы друг с другом воевать, и если политика против природы идет, всегда тот наказан бывает, кто первым мир нарушил». В этом смысле Александр не должен отвечать на провокации Наполеона, который «зачинщиком быть не захочет», но «нуждается в войне, чтобы вместо ненависти сочувствие вызывать». Российскому же императору нужен мир, ибо Паррот подчеркивал его главную цель: «осуществить все благодетельные свершения, которые Вы для блага Вашего народа замыслили»[248] (здесь аргументы Лагарпа и Паррота полностью совпадали).

Продолжить эти рассуждения Парроту выпала возможность уже весной 1805 года, когда Александр I на одной из личных встреч по собственной инициативе заговорил с ним о внешней политике. Произошло это накануне решающих переговоров с Наполеоном, куда должен был отправиться Новосильцев. Паррот так вспоминал об этом разговоре:

Император сказал, что он против этой войны, что он испытывает к ней величайшее отвращение, но что все его министры и его окружение в целом решительно выступают за нее. Он привел мне несколько причин, по которым противился войне, и спросил моего мнения. Оно полностью совпало с его собственным, и я лишь привел ему дополнительные резоны; я предсказал ему его будущие несчастья.

Тогда Александр I попросил профессора поговорить с Чарторыйским, «главой партии, которой двигала национальная гордость», но их встреча привела только к тому, что князь, «соединявший внешнюю и внутреннюю утонченность с превеликой кротостью и хладнокровием, в конце концов, возможно впервые за время своей службы, вышел из себя и закипел от гнева». В итоге при расставании с Парротом в мае 1805 года Александр I сделал ему важное признание – он вступает в грядущую войну против своего желания, но считает это своим долгом: «Европа призывает меня на помощь, мои русские желают войны любой ценой. Я молод – как могу я противостоять упреку, который потомство мне сделает, что не попытался я освободить человечество от тирана? Возможно, и Вы, и я все-таки не правы»[249].

Действительно, к этому времени окончательно формируется точка зрения Александра I, что в этой войне он будет отстаивать интересы не своего государства, а всей Европы. В сентябре 1804 года император отправил Новосильцева в качестве особого доверенного посланника в Лондон, снабдив его инструкцией, где впервые наметил ту картину будущего, за которую хотел бы сражаться – установление новых международных отношений, основанных на союзе всех крупных стран и их монархов ради сохранения длительного «мира и спокойствия» в Европе. Александр I через Новосильцева обращался к английскому правительству с предложением создать «новый кодекс международного права», позволяющий решать конфликты государств через арбитраж, мирным путем. Тем самым предполагаемый союз России и Англии должен был стать не временным, возникшим в связи с борьбой с Наполеоном, но таким, который «будет существовать и потом, после установления мира, чтобы достичь еще большего – договора, который стал бы основой международных отношений европейских держав и который призван заменить сепаратные мирные договоры между отдельными странами». Целью нового всеобщего договора станет поддержание «вечного мира»: «После стольких тревог, испытав все неудобства непрочной призрачной независимости, большая часть правительств пожелает примкнуть к союзу, который надежно гарантировал бы их безопасность и спокойствие». При этом в такой общий союз закладывается и еще одна важная черта – он должен нести либеральные принципы, поскольку введение во внутреннее устройство стран «задатков миролюбия» должно будет «ограничить возможность необузданных действий самовластия» и способствовать «успехам просвещения», так что, наконец, после всеобщего распространения «духа благоразумия и справедливости» Европа сможет «в течение длительного времени наслаждаться спокойствием и благополучием, каким никогда еще не пользовалась»[250].

Стоит подчеркнуть новизну данной программы по сравнению с традиционными внешнеполитическими концепциями, утвердившимися в дипломатической практике XVIII века. Тогда конечной целью войн объявлялось достижение «баланса сил» между крупными европейскими странами, которое усматривалось в примерном равенстве военных, людских и материальных ресурсов у противостоящих друг другу коалиций, делая невыгодным новую