Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша - Аркадий Викторович Белинков

Он не сказал об этом пути, потому что думал в те годы естественно и просто и не обманывая себя и других. Он еще думал, что человек должен делать только то, что он может делать хорошо, и то, что он считает нужным делать. Олеша оправдывался: «В то время… страна строила заводы… Это не было моей темой… Я не был в этой теме настоящим художником. Я бы лгал, выдумывал; у меня не было бы того, что называется вдохновением. Мне трудно понять тип рабочего, тип героя-революционера… Это выше моих сил, выше моего понимания. Поэтому я об этом не пишу»[184].

И действительно, об этом он не писал. Но после того как критика выразила «Зависти» некоторое неудовольствие, Юрий Олеша стал писать немного иначе. Даже в «теме», где он был «настоящим художником».

Писатель старается объяснить, что его неправильно поняли. Что он вовсе не хотел. Ну, как не так. Это уже попахивает передержкой. Вот именно.

Сдаваясь, он написал второй вариант «Зависти». Этот вариант называется «Заговор чувств» и представляет собой инсценировку романа.

В инсценировке сохранены главные герои и повторены основные события «Зависти». Но в отличие от романа, где не все было ясным, в пьесе становится ясным все. Из пьесы мы узнаем, что Кавалеров — ничтожество и мерзавец, а Андрей Бабичев — замечательный человек и герой.

При инсценировании роман искажается очень легко. Мастер достигает этого с помощью минимума выразительных средста.

Наиболее простой и безошибочный способ заключается в передаче реплик одного действующего лица другому. Так, реплики, которые в романе принадлежали Кавалерову и должны были выражать его глубокую поэтичность, теперь переданы Бабичеву для выражения того же.

В романе Кавалеров говорит:

«Комната где-то когда-то будет ярко освещена солнцем, будет синий таз стоять у окна, в тазу будет плясать окно…»

А в драме Олеша не дает Кавалерову говорить поэтические слова.

Теперь их говорит Бабичев.

Бабичев. — Смотрите, какой синий таз. Красота! Вон там окно, а пожалуйте, если нагнуться, то видно, как окно пляшет в тазу…

В некоторых случаях реплики не передаются, а изменяются таким образом, что герой опять же становится очень нехорошим человеком.

В романе герой, о котором еще не известно, хороший он человек или плохой, говорит:

«Я хотел бы родиться в маленьком французском городке, расти в мечтаньях, поставить себе какую-нибудь высокую цель и в прекрасный день уйти из города и пешком прийти в столицу и там, фанатически работая, добиться цели. Но я не родился на Западе».

(Это напоминает молодого Растиньяка, собирающегося завоевать Париж, а также молодого Олешу, устремившегося из Одессы в Москву.)

В драме последняя фраза исправлена:

«Но, к сожалению, я родился в России».

Из этого соображения становится совершенно ясным уже на первых страницах, что Кавалеров очень плохой человек.

В романе этот человек говорит, что убьет Бабичева. Он говорит это, получив от Бабичева пощечину. Можно предположить, что в таких случаях всегда говорят что-нибудь в высшей степени радикальное. Например: «Провались ты сквозь землю». Или: «Черт бы тебя взял». Или: «Чтоб ты сдох». Или что-нибудь еще в этом роде. Хотя каждый человек, не склонный ввязываться по любому поводу в спор, вероятно, согласится, что ни один из намеченных вариантов, в сущности, совершенно не реален.

В пьесе Кавалеров абсолютно серьезно собирается убить Бабичева и даже припасает для этого бритву. Но так как он жалкий человек, которому ничего не удается, то естественно, что в самый решительный момент он «уронил бритву» и произнес нижеследующие слова:

«Что ж… теперь и я прошу минутку внимания… Андрей Петрович, я поднял на вас руку… и не могу… судите меня… накажите… выколите мне глаза… я хочу быть слепым… Я должен быть слепым, чтобы не видеть вас… вашего праздника… вашего мира».

А в театре сделали даже еще лучше: там решили, что этого недостаточно, и эту самую оброненную бритву подняли и стали резать ею колбасу. И это, конечно, была та самая колбаса, которую вывел Андрей Бабичев.

Олеша отступал.

Он уступал людям (я имею в виду критиков из правления РАППа), которые считали, что искусство только тогда бывает хорошим, когда выполняет требования, которые ему предъявляют соответствующие инстанции (правление РАППа).

Это было одним их первых отступлений Юрия Олеши.

Но уже тогда становилось ясным, как бесплоден, опасен и непростителен этот путь.

Тревожно всматривается писатель в проносящееся мимо десятилетие, ударов которого ему не удалось избежать.

Глаза — единственное, что есть у писателя. Одни глаза. Он все видит.

Для того чтобы правильно оценить век, нужны лишь обычные, нормальные, не склонные зажмуриваться или расширяться глаза. Люди, не обладающие такими глазами, смотрят на век априориями, схемами, преднамеренностями и предвзятостями. И поэтому они видят то, чего нет, не видят то, что есть.

Но бывают минуты, когда, ослепленный событиями, сообщениями о событиях, писатель прикрывает глаза, как будто его поразил необыкновенной яркости свет.

Тогда ему кажется, что все прекрасно; кроме того, он считает, что не следует лить воду на вражескую мельницу, говоря все, что видит.

И тогда он наспех посрамляет героя, загоняет его в угол, сует ему в руки бритву и торопливо нахлобучивает на роман конец, как на пьяного Кавалерова шапку.

Но главная коллизия романа остается угрожающе неразрешенной, и поэтому роман не мог быть завершен.

Эта неразрешенность, незаконченность возникла из-за того, что писатель не решился выбрать. Он не мог решиться, потому что выбирать приходилось между людьми, из которых один был не нужен, а другой — опасен.

Опасный герой, не сомневающийся в своем высоком предназначении, заканчивает пребывание в романе величественным жестом: он протягивает руку девушке.

Ненужный герой, сомневающийся во всем, «уползает» из произведения, «как насекомое, сложившее крылья».

Но до того как опустить крылья, опустить руки, уйти навсегда, поэт получает последнюю возможность выбора.

Перед ним впервые и на мгновенье распахнулась неповторимая возможность… «…Он почувствовал, что вот проведена грань между двумя существованиями… порвать, порвать со всем, что было… сейчас, немедленно, в два сердечных толчка, не больше, — нужно переступить грань, и жизнь, отвратительная, безобразная, не его — чужая, насильственная жизнь останется позади…»

Но преображения не происходит.

Юрий Олеша не подменяет одного героя другим и роман о ненужном герое романом о нужном.

Поэтому Юрий Олеша не может позволить себе даже немногое: дать своему герою тихо и разочарованно уйти из романа.

Поэта выгоняют из книги, выталкивают.

Автор знает, что не одно и