В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

человек, чья память лучше его собственной. Зовут этого человека Абдул Азиз. Ему уже за восемьдесят, но память его столь остра, что он в состоянии запомнить каждое когда-либо услышанное слово.

– А как его найти?

– Я отведу вас, – сказал Валид.

Спустя два дня мы выехали на машине; детям пришлось потесниться, чтобы дать место Валиду, который показывал путь. За пределами Феса дороги становились все ухабистей, замелькали кольцом окружавшие город невысокие холмы. По обе стороны дороги пошли оливковые рощи и неровная каменная стена в пятнах мха.

Мы тряслись на ухабах минут сорок и, наконец, остановились.

– Тут дорога кончается, – сказал Валид. – Дальше пойдем пешком.

Яркое солнце немного прогрело воздух, предвещая скорое наступление настоящего тепла.

Мы шли по лугу из ярко-желтых цветов. Ариана опустилась на колени и нарвала букет, подарив его Валиду.

В конце поля стояла полуразрушенная лачуга: в кирпичных стенах выбоины, крыша вот-вот сложится внутрь. Тропинка к дому была усеяна жестяными банками и битым стеклом. На звук наших шагов с лаем выбежала бурая, с лохматой шерстью собака.

Следом за ней в дверном проеме показался силуэт мужчины – высокого, энергично шагавшего с посохом в руке. Солнце слепило нам глаза, так что я разглядел его лицо не сразу.

Валид выступил вперед, поцеловал руку старика и представил ему нас.

– Позвольте представить вам Абдула Азиза, – торжественно произнес Валид.

Старик поздоровался с нами за руку и пригласил в дом. Его волосы были рыжими от хны, на правой щеке – заметный нарыв, блестевший на свету.

Он всех нас разом заключил в объятия, сказав:

– Благословенный день.

Ко входу в дом вели три каменных ступеньки. Дверь сильно покосилась и треснула посередине – в трещину видна была комната.

Мы поднялись по ступенькам.

Обстановка в доме оказалась уютной, но простой – сразу видно, что материальная сторона жизни ее хозяина не слишком-то интересует. На стене висела картина, изображавшая джигитовку – всадники в нарядных одеждах мчались во весь опор, стреляя из старинных, украшенных драгоценными камнями ружей. Возле стены – буфет из темного лакированного дерева, за стеклянными дверцами которого стояли разнокалиберные тарелки. В дальнем конце комнаты на резной деревянной подставке лежал Коран.

Абдул Азиз открыл дверцы буфета и с трудом вытащил что-то длинное, завязанное с обоих концов. Оказалось, это ковер. Старик потянул за тесемки и раскатал ковер на полу. Судя по узору, ковер персидский – медальон по центру и причудливая вязь по углам. Ковер выглядел изысканно: в кошенильно-красных и сапфирово-синих тонах, немного фиолетового по краю. Я хотел было громко восхититься такой красотой, но вовремя прикусил язык – на Востоке все, что гость ни похвалит, преподносится ему в дар.

Абдул Азиз пригласил нас сесть на ковер, а сам пошел, прихрамывая, ставить чайник. Когда он вернулся, я как раз водил рукой по узелковому плетению ковра.

– Он появился у меня давно, – сказал старик.

– Превосходная работа.

– Я храню его в буфете и достаю, когда приходят гости.

– Персидский?

– Да, из Исфахана.

– Вы там бывали?

– Нет, что вы. Ковер мне подарил один иранец. В благодарность за помощь. – Абдул Азиз помолчал, потом налил в стаканчик чай и перелил его обратно в чайник. – Я рассказал ему одну притчу, – прибавил он.

Старик снова разлил чай по стаканчикам. Потянувшись к Тимуру, он поцеловал его в щеку. Я сказал старику о том, что наслышан о его великолепной памяти. Старик махнул рукой.

– Память лишь орудие, – сказал он. – Сама по себе она бесполезна. Тот, у кого хорошая память, совсем не обязательно умеет думать. Важно не количество, важно качество.

– А много притч вы помните?

Старый сказитель уставился на ковровый узор, уголки его губ растянулись в улыбке.

– Наверно, не одну сотню, – туманно выразился он. – Может, тысячи. Точно не скажу. Но одна-единственная притча может стоить всех остальных, вместе взятых.

Я спросил о традиции сказительства в Фесе.

– Притчи обладают ценностью не меньшей, чем старинные здания, до сих пор радующие глаз. Можно сказать, они священны.

– А сказители еще существуют?

– По пальцам можно пересчитать. Но ремесло их не кормит. Они рассказывают притчи вечерами, после работы. Впрочем, былой славы сказители уже не имеют.

– Я ищу притчу в своем сердце, – сказал я.

Абдул Азиз поднял голову и пристально посмотрел мне в глаза.

– Уже много лет я не слышал подобных слов, – сказал он.

– Похоже, большинство об этом попросту не знает.

– Конечно! – старик поднял чайник высоко, наливая еще чаю. – Традиция утеряна. Все равно что письмена на песке, смытые прибоем.

– Расскажите мне мою притчу, – попросил я.

– Да разве ж я могу? – ответил Абдул Азиз.

– И вы даже не видите ее?

Старик покачал головой.

– Конечно, нет.

– Но как я узнаю, какая притча моя?

Сказитель уставил палец вверх, призывая к вниманию.

– Терпение, – сказал он.

Бурый пес забежал в дом и лег, перевернувшись на спину. Обычно марокканцы не пускают собак в дом – считается, что когда в дом заходит собака, его покидают ангелы. Но Абдул Азиз своего пса любил.

– Собачья стая внимательнее, чем людская толпа, – сказал он, поглаживая псу брюхо. – В наши дни с историями обращаются небрежно. Раньше все было иначе. История выбиралась с большим тщанием, для конкретного человека. Тогда она действовала.

– Вы имеете в виду поучительные истории?

Старик провел подушечкой пальца по узелкам на ковре.

– Все истории – поучительные, – сказал он.

Ариане и Тимуру не сиделось на месте. Они хотели поиграть на лугу, поваляться среди желтых цветов.

– Расскажу-ка я им сказку, – сказал Абдул Азиз. – Думаю, она им понравится. А они – ей.

Он сел, прислонившись к стене, провел рукой по шее и начал:

– Давным-давно в одном королевстве стоял дворец с кухней невероятных размеров. По стенам кухни висели кастрюли и сковороды, на столах лежали горы разнообразных лакомств, из которых можно было приготовить какие угодно блюда. Посреди кухни высилась великолепная железная печь с гигантской дымовой трубой.

– День и ночь на кухне трудились пятьдесят поваров, стряпая для короля. Они пекли пироги с начинкой из павлиньего мяса, жарили баранину, коптили на вертелах оленину. А еще лепили мясные шарики, тарелку за тарелкой, – все знали, что король обожает мясные шарики в сливочном соусе.

– И вот, – продолжал Абдул Азиз, – поваренок закончил последнюю тарелку мясных шариков. Он отворил дверцу печи и сунул тарелку внутрь. Шарики зашипели – при высокой температуре жир начал растапливаться. В печи становилось все жарче и жарче – шарики стали подрумяниваться. И они вскричали, обращаясь к своему вожаку: «Помоги же нам, сделай что-нибудь! Нас жарят заживо! Проси что хочешь, только спаси!»