Соленга - Юрий Петрович Азаров

— И вас любят. Парфенов чуть не плакал, когда просил вас из Соленги перевести. Потому и просил, что любит. Тут все ясно. Не могут два медведя в одной берлоге жить. Так и сказал Парфенов.

Опять перепуталось в моей голове все: какие берлоги, какие медведи? Что это?

В эту минуту Крошутинского вызвали из комнаты. Вошел Киреев. Видя мою полную раздавленность, успокоил:

— Обойдется все.

Я схватился за брошенную соломинку.

— Сергей Макарович, помогите, не могу я из Соленги!

— Надо, — по-отечески мягко сказал инспектор.

— Это же недоразумение, поймите.

Киреев покачал головой: исключается недоразумение.

— Если предложат Печору, не задумывайтесь…

— Я из Соленги никуда не поеду.

— Глупости. Всем головы там заморочили. Дочерняев не знает, как от вас отделаться. Парфенов чуть не плакал! Да он с ума сходит от злости! Фаик на стенку лезет. А вы зарядили одно: любят, любят! Откуда слепоты такой набрались? Съедят вас с потрохами в этой Соленге. Мать пожалейте. Родственники хоть есть?

— А при чем здесь родственники?

— Помогать-то есть кому? А нет, так соглашайтесь на Печору, обеспечены будете. — И Киреев прикушенный язык выставил: молчать надо — Крошутинский дверью хлопнул, идет.

Они о чем-то о своем затарахтели. А у меня разговор не выходит из головы. Дочерняев. Вот они какие, гладиаторы пострадавшие. Освистанный паяц. В крови его колена. Чего он родственников приплел? Ах, да, полная обеспеченность. Проценты.

— Ах, какое место мы вам нашли! — Это Крошутинский весело в мою сторону.

— Я же в Соленге хотел как лучше, — все еще не в силах сойти с прежней волны, сказал я.

— Продолжение добродетели всегда зло, — изрек Крошутинский и ткнул пальцем в самый центр карты. — Вот ваше место, Печора. Самое лучшее место на дороге. Семьдесят два рабочих дня отпуск. Льготы северные. Завучем вечерней школы поедете.

Раньше я бы обрадовался этому месту. Целый день свободен, а вечером три раза в неделю работа, а остальное — твое время, и ты можешь стучать на машинке, читать книги, думать. А теперь, когда я так припаялся к детям, когда во мне все зажглось этой так называемой педагогикой, когда во мне открылось будто новое «я», вытеснившее все прочие, теперь уход из школы был равносилен краху, трагедии, потрясению. Я молил глазами. Киреев и Крошутинский будто счищали мою просительность с меня, и не глядя, чего там соскоблили еще, швыряли куда-то вниз.

— Куда угодно, только к детям, куда угодно… — это был мой последний вздох. Последний вздох меня прежнего. Я и не знал тогда, что подлинная нравственность ситуативна, что у нее нет и не может быть догматических правил, что ее сила в преодолении стандартности. Это потом меня все же поразило, что этот же добрый простодушный коллектив мне мог бы простить все: пьянство, грубость, неграмотность (в первое время я просто страдал от того, что не в силах запомнить всех исключений с правописанием, скажем, наречий и пр.), любую дурную склонность — все было бы прощено коллективом. Только одного коллектив не мог простить — нестандартности, и уже занесли алебарды и секиры, чтобы меня прежнего не стало, чтобы новое человеческое «я» вышло подумать на улицу, чтобы потом доложило это новое «я»: «Хорошо, согласен!»

А как вышел я наружу в некоторой опьяненности и пошел по тротуарчику куда глаза глядят, в груди так и заныло: «Почему же так все нескладно у меня?» И покоя не дает все тот же вопрос: «Почему они все против меня?»

И еще второй: «Ну а если бы тогда меня не понесло, все было бы в порядочке?»

И не мог я, идиотик образца пятьдесят четвертого года, сообразить (это только сейчас в голову пришло), что ежели бы тогда меня не понесло, то никогда бы не понесло, что в этом несении и рождается личность, рождается то, что либо похоронено будет, либо сохранено навеки — высокое чувство собственного достоинства. Тогда-то, в Соленге, оно и не было высоким, оно только родилось, оно было юным, поэтому склонным к несколько корявым способам самовыражения. Это было трепетное достоинство, но даже в таком виде оно оскорбляло других. И оскорбляло, потому что расхлестывалась такая логика: «А мы-то, поди, не люди?! Мы-то кто?»

Я брел по дощатому тротуарчику, грязному и пыльному, местами прогнившему, потому что под этим тротуарчиком болотина была вся в плесени, а я шел по этому настилу, пока не встретился лоб в лоб с соленгинскими моими учителями, которые сюда же приехали за наглядностью и учебниками.

— Ну, пивка хватанем сейчас! — Это Сердельников обрадовался мне. — Тут у меня брательник. Вот и поллитровочку приберегли. А рыжечки у брательника!

— Что это вы разгуливаете? Мы работаем! А вы так себе по улочкам! — Это Марья Ивановна.

«А ведь тоже подписали бумажку», — думаю я. И еще одиночнее на душе. И еще новый вид изоляции устанавливаю. Когда никакого «шаг влево и шаг вправо» нету, а, наоборот, в обнимку все, а только обнимка эта нужна, чтобы плотнее лента изоляционная легла.

И я сижу с ними у брательника. Не говорю им о своих делах. А знаю, что они знают о моих делах. И они знают, что я знаю. Так меня расхвалили в бумаженции той: и талантливый, и способный, только вот лишний он в нажитом тепле — ведь чего греха таить, всем скопом это тепло накапливали, никому разрушить не дадим. Хоть нету доступа свежего воздуха, а тепло, так на кой он нужен, воздух! Надо заглотнуть — ступай за дверь, уходи из нашего тепла. А сейчас все же я тут как совсем родной, на одном полу спать с ними буду, и прикроет меня Сердельников, чтобы бок не застудил.

И еще крепче стиснет грудь — и беда! совсем беда, когда Сердельников в полной ночи снова укроет меня одеяльцем, с себя скинет, а меня оденет, чтобы нутро мое не так мучилось в холодной стесненности, чтобы слеза не такой горькой казалась, выкатываясь. И наутро тоже теплом особым Марья Ивановна обдаст (как тогда, как Сашу Абушаева спасала), как мать или как сестра нам с Сердельниковым, когда успела только, рубахи постирала, успела и выгладить, и даже крахмалу нашла, из своей сумки вытащила и горсть для ломкой свежести, воротник как пружина, и свет в глазах у Марьи Ивановны — нет, нельзя судить так просто обо всем, может, я и лишний для Марьи Ивановны, для которой все совершенство в этой