Соленга - Юрий Петрович Азаров

Вот о такой горечи своей я и напишу Сашке Маркелычу. И еще потянусь написать Кате, которая к этому времени развелась с мужем, да передумаю: какой смысл?

И мама, должно быть, приметит по мне перемены. И скажет однажды:

— Что это ты совсем растерялся?

— Откуда ты это взяла?

— Я вижу.

— Придумываешь ты все.

— Разве такое нам пришлось пережить, когда ты совсем был маленький…

Мама говорит тихо, хотя в доме и никого нет. Она не смотрит мне в глаза. Прячет почему-то глаза. Почему прячет? Не знаю. И мне почему-то стыдно поднять глаза и посмотреть на мать. А она рассказывает всегда одно и то же. Как однажды ночью выбежала вместе со мной, годовалым, из дому и в проливной дождь восемнадцать километров пробежала. Думала отца в районном центре найти. А его уже там не было…

Мама рассказывает, а я тоже вспоминаю те жуткие дни, когда немцы отступали, а в нашем подполье прятались двое, а в коридоре, под соломой, лежал убитый Грищенко. И как рано утром мы бежали с мамой по черному полю. И тетя Миля с двумя детьми бежала. А сзади нас рвались снаряды, и земля гудела, и дышать было нечем, и ноги болели, а мы бежали по черному полю, и, когда снаряды разрывались где-то совсем недалеко, мы падали, пряча головы, а потом мама хватала меня за руку и мы снова бежали и снова падали. Я увидел на дороге лошадь с вывороченным животом, а рядом лежал мертвый человек.

— Не смотри! — крикнула мама и закрыла мне лицо.

А потом стало совсем тихо. Мы подошли к селу, и мама постучала в окно хаты, чтобы попросить напиться. На пороге показалась старуха. Увидев маму, она крикнула: «Сапатые!» — и захлопнула за собой дверь. Я посмотрел на маму, лицо у нее вспухло, а губы облепила лихорадка.

— Это от страха бывает, — сказала тетя Миля.

— А что такое сапатые? — спросил я.

— Сап — это заразная болезнь лошадей, — сказала мама.

— А люди тоже болеют сапом? — спросил я.

— Болеют, поэтому лошадей с сапом убивают, а трупы сжигают.

— А у нас не сап? — спросил я. — Может быть, мы заразились от той убитой лошади?

— Дурак! — сказала мама, и тетя Миля стала хохотать как сумасшедшая. Мама испуганно посмотрела на нее, и тетя Миля оборвала как-то странно смех. Мама заплакала.

…Я слушаю маму здесь, в Соленге. Она рассказывает про другие страхи и про то, как она никогда ничего не боялась. А я спрашиваю ехидно:

— А когда бежали с тетей Милей и ты опухла от страха?

— То война, то совсем другое, — говорит мама. — И на всякий случай бросает мне. — Дурак.

— Какая разница, — говорю я.

— Большая, — отвечает мама. — Война — это последнее. Конец. А то, что сейчас, чепуха! Поэтому ты все выкинь из головы.

А я уже выкинул все из головы. Моя башка была пуста, как дырявая кастрюля…

25

Голова действительно была пуста, а поэтому и шло все у меня совсем бездумно. Я устал волноваться. Предел наступил. Это с одной стороны. А с другой, по-новому посаженная Киреевым и Крошутинским, моя голова вроде бы как и не принадлежала мне. Она как-то стала жить отдельно от моего привычного «я». Казалось, будто и не было связи между тем, что звенело и просчитывалось в голове (надбавки, квартира, уроки, отпуск), и тем, что раньше спрессовалось в груди, — весь с точки зрения определенной науки идеализм, то есть всякая там трепетность, духовность и прочая белиберда. Все это было выковырено и выброшено.

Я уже не соображал. Я выполнял все точь-в-точь как говорили мне Сердельников и Крошутинский: «Вот здесь наполнить, здесь расписаться», и как Марья Ивановна: «Ну чего передать? Мы поехали». — «Передайте, что все в порядке. Приеду вечерним пассажирским».

Так же механически я слушал неожиданную женщину, не то секретаршу, не то зав. канцелярией, не то кадровичку, которая отвела меня в сторону и тихо, доверительно, очень любя (есть такая категория любящих кадровиков, которые на полставки непременно работают и в других местах), так вот эта добрая кадровичка мне сказала:

— Я вам очень советую переходить. Может всякое у вас в Соленге случиться…

Та многозначительность, с какой были сказаны последние слова, тоже, наверное, сыграла не последнюю роль, уж слишком по-матерински они были сказаны. И хоть я вроде бы и не очень-то ее слушал, а все равно ее слова застряли в моей голове и теперь хранятся рядом со всеми тайными оттисками.

А мне осталось только последние подписи сделать, и снова Крошутинский меня успокоил. Я ушел на вокзал, и стесненность из груди моей стала выходить, и даже, как всегда после потрясений, радость появилась, еще не звонкая, еще спрятанная, но уже посаженная крохотным зеленым росточком на щемящую придавленность, и этот росточек сам двинулся вверх, и голову с туловищем по-своему, как надо мне, новому, скрепил, отчего еще лучше мне дышаться стало, еще свободнее и счастливее замелькало настоящее.

И самое главное совсем прорезалось — возможность из того злополучного круга выйти появилась, увиделся способ одним махом разорвать всю эту гнусную изоляцию, стоптать ее, а может быть, еще и тихонечко положить на стол Парфенову:

— Вот, возьмите, ваше, может, еще пригодится.

И от сознания того, что новое, светлое, мое будущее уже потихоньку настоящим становится, делалось еще радостнее.

Конечно же, и жалость сидела внутри меня. Обиженная жалость: все подробности зажиточной жизни в Соленге пришли в голову. Уже и дворик был у меня. И весной я навез из Москвы семян разных: и мака, и горошка душистого, и настурции. Семена настурций были очень дешевыми, и я накупил их больше всего. И теперь семена уже взошли в ящичках, и нетерпение мое рвалось к тому, чтобы весь дворик утопал в цветах. И там, во дворе, я потихоньку подчищал, и навоз (уже договорился) вот-вот должны были мне завезти, и торф, и песок, чтобы с глиной все это перемешать, чтобы вся растительность прижилась.

Никогда раньше этими цветами не интересовался, да и кто ими интересовался в предвоенное да послевоенное время? А тут меня заклинило на этих цветах, потому что ввел я их образ в свою педагогическую гармонию. Очень уж сочетания притягивали: сосна, которая во дворе, высилась до самого низкого неба, штакетник рыжий, дрова штабелями и рядом красные, розовые, алые