Соленга - Юрий Петрович Азаров

— А что там в клубе? — спросил я.

— Танцы и викторина, — ответил он. — С нею двое знакомых. Андрей — с геологической группы и шофер Мочалов — с Дащаного.

— Кто такой Андрей?

— Из Москвы. Земляк ее, наверное.

Мы вошли в клуб. Разделись. Направились к буфету, Там Софьи Николаевны не было. Мы сели за столик, на котором стояли пустые бутылки и наполненные стаканы. Кудлатый принес лимонад. Мы пили воду. Вдруг подошел ко мне человек, должно быть, это и был Андрей, в кожаной куртке, в красивом галстуке.

— Это место занято, — сказал он.

— Здесь места не нумерованы, — ответил я. Человек посмотрел на меня пристально, и я посмотрел на него: большие глаза, в них решимость застыла, усы русые поверх красных больших губ, в общем-то доброе лицо. — Вы хотите, чтобы я уступил вам место?

— Я хочу, чтобы вы освободили место, которое было раньше занято мною, — почти по слогам сказал он.

Я приподнял стакан с лимонадом. Стакан был крепкий, граненый, я наклонил стакан, и изнутри, должно быть, ему были видны мои четыре пальца и дно стакана, золотистое от лимонада, и этим днищем я нацелился в физиономию человеку, который мне не сделал зла. Он смотрел на меня в упор, а я еще выше приподнял стакан, знаю эти кричащие минуты, когда столкнулись две неправые силы и каждая ждет, когда и чья сила уступит, слабее станет.

— Вы хотите, чтобы я уступил вам место? Пожалуйста, — вдруг сказал я.

Кудлатый следил за развитием действий.

— Вот она идет, — сказал он. Я посмотрел и увидел женщину лет тридцати.

— Это не она, — улыбнулся я.

— Как же не она? Тоже приезжая.

Кудлатый расстроился. И я расстроился.

Неожиданно меня осенило: должна быть там запятая! Непременно должна.

— Федя, срочно нужен Лермонтов, — сказал я.

— Это кто такой?

— Лермонтова не знаешь?

— На комбинате нет таких. Может, из новых кто?

— Это писатель русский, Федя. Нужна книга. «Бэла» нужна.

— А это еще кто?

— Это повесть.

— В библиотеку можно слазить. Там замки жидкие. Откроем.

Это предложение я отверг. Послал Федю к Иринею, а сам побежал что есть мочи к дому моей ученицы Дочерняевой. У нее есть Лермонтов. Я опомнился, как только остановился перед высокой калиткой дочерняевского дома. Меня точно обожгло огнем. Одно дело ученица в школе. Там я хозяин. И совсем другое дело — дом самого Дочерняева, для которого я был просто никто. Я представил себе на пороге его фигуру: «Что вам угодно, молодой человек?» Нет.

Отпрянул от калитки и тихо побрел в сторону комбината. Я решился позвонить Алле Дочерняевой, и она через несколько минут принесла два разных издания «Бэлы».

Каково было мое удивление, когда я увидел, что в обоих изданиях были запятые в этом треклятом предложении. Значит, оказался прав Барашкин. Я схватил оба тома. Сказал, что принесу через час или завтра. И опрометью побежал к Маркасовым.

— Мой Барашкин оказался прав, — сказал я Софье Николаевне, которая вышла на крыльцо.

— О чем вы? Какой Барашкин?

— Вот два разных издания, и в обоих стоят перед «туманами» запятые…

Софья Николаевна расхохоталась:

— Как красиво это звучит: запятые перед туманами! — Она раскраснелась, пахло от нее вином, глаза сияли. — Очень хорошо, что вы пришли. Подождите меня минутку, я выйду. Мы погуляем.

Я был рад этому.

— Помните, я у вас спросила в самом начале нашего знакомства, чего вы добиваетесь в жизни. А вы так и не ответили?

— Если я вам скажу, вы решите, что я глуп или сумасшедший.

— Так чего же?

— Хочу чистыми глазами смотреть на мир.

— А от жизни чего вы хотите?

— Того же. Чтобы и она смотрела на меня чистыми глазами.

— Кто она?

— Жизнь.

Ночь была светлая. Такими бывают на юге вечера. Я не любил краски северных ночей: полупризрачная розоватая серость. Сказал об этом Софье Николаевне. Она промолчала.

— Странный вы человек. Может быть, мы все проходим через это…

— Через что?

— Какой же я была чистой и наивной, когда приехала сюда. Одна, без средств, без всего и даже без надежды. Я в первые дни все вечера плакала. Запрусь у себя в комнатушке и плачу. Тихо плачу, чтобы никто не слышал. А Евдокия Ивановна, это Маркасова, у нее слух хороший, подойдет, бывало, ко мне, погладит по голове, а уж тогда во весь голос реву, не могу остановиться… Я благодарна ей, чудная женщина. Сначала меня одну поселили, там я вообще все ночи не спала: тряслась от страха. Узнала об этом Евдокия Ивановна, взяла меня на постой, а в моей комнатке ее мать стала жить, старушка.

— А ваши родители? — робко спросил я.

Вместо ответа она сказала:

— Вы хоть с мамой. Это хорошо. А я совсем одинешенька была. Ни поговорить, ни посоветоваться. Должна вам признаться: благодарна я Парфенову. Большой души человек.

— Безусловно, — соглашаюсь я.

— Мне понравился ваш Лакшеев, — говорит она и замолкает.

Я рассказываю о том, какой Костя изумительный, сколько в нем деликатности, ума, щедрости, как и чем он отличается от местных ребят.

— А вы знаете его мать?

— Я ее видел. Они совсем недавно приехали. Красивая женщина.

— Да. Женщина она красивая, — проговорила задумчиво Софья Николаевна.

— Вы ее тоже знаете?

Софья Николаевна не ответила на мой вопрос. Перевела разговор па другую тему:

— А что вы читаете сейчас?

— Классику в основном.

Мы говорим об уникальности районной библиотеки, которая складывалась еще до революции, и Софья Николаевна, когда впервые вошла в эту библиотеку, ахнула — столько там было редких книг. И библиотекари такие милые, такие уважительные женщины. Мы говорим о разных книгах, о лесах и болотах говорим, о городах и селах говорим, о музеях и театрах размышляем, и мне никак не удается перевести разговор на то, что меня так мучает. И в голове у меня сидит эта мучительность, а Софья Николаевна все меня расспрашивает и про то, как я с Иринеем дружу, и про Афоню, и про Сашу, и про Кудлатого, и про то, как я общаюсь с уголовниками, как не боюсь их, и какие спектакли ставлю в клубе.

И я забываю о моем самом главном вопросе и взахлеб рассказываю, как прекрасен мир людей, с какими меня столкнула теперь жизнь.

Софья Николаевна слушает и говорит:

— Счастливый вы человек.

Мне радостно оттого, что она так говорит. Вдруг поможет. Нельзя мне из Соленги уезжать, когда здесь все так развернулось. Я и об этом ей говорю, а она молчит, точно не слышит меня. Я чувствую: должно быть,