Соленга - Юрий Петрович Азаров

Я и теперь не могу для себя объяснить, каким образом высекаются из души абсолютно подлинные искры гражданственности. Но бесконечно верю в то, что если в гражданственности замешана непорядочность, хоть чуть-чуть, самую малость, то такая гражданственность обречена на перерождение. И наоборот, последняя граница порядочности — всегда гражданственность, то есть тот рубеж, на который личность выходит, защищая интересы общества, жертвуя, если надо, своим благополучием.

Тогда, тридцать лет назад, я это хорошо помню, во мне жила эта острая потребность служить истинному. И я стремился найти понимание. И нашел его в детях. И был счастлив.

Помню, в те далекие дни я, готовясь к этому проверочному уроку, много думал.

Ночью не сомкнул глаз. Так разобрало меня и от лермонтовских стихов, и от высказываний его современников.

Я готовился к чему-то большему, чем урок. Какой смысл в поэзии, если она не служит мне сегодня? Если не трогает сердца? Почему я не имею права на те чувства, какие охватывали поэта?

Потом, когда я останусь один на один с собой, мне будет неловко от моей горячности: кто я такой, чтобы думать так высоко?! Мой удел — выяснять отношения с Марьей Ивановной, сажать картошку, скоблить железной щеткой некрашеные полы и пить водку с Иринеем. Иного рода гордыня потом захлестнет меня. Но это потом. А тогда, на уроке, мне хотелось и себя и детей приобщить к той чистоте, какая сверкала в бессмертных стихах поэта. Мне казалось, что поэт и учитель живут по одним законам: пробуждают духовный голод и насыщают духовно. У каждого времени своя «чернь». И у каждой черни свои традиции и свои методы защиты своей стадности и покоя. Лермонтова и при жизни обвиняли: «Какое, дескать, имел право говорить от имени всего народа, России». Это Лермонтова! А как же с простым смертным? Каковы их права? Как же я обрадовался Блоку, когда нашел у него такие слова: «Писатель, верующий в свое призвание, каких бы размеров этот писатель ни был, сопоставляет себя со своей родиной, полагая, что болеет ее болезнями, страдает ее страданиями, сораспинается с нею, и в те минуты, когда ее измученное тело хоть на минуту перестают пытать, чувствует себя отдыхающим вместе с нею».

Я произношу эти слова в классе. Жду отклика в детских глазах: хорошая тишина стоит в классе. И новая уверенность подступает ко мне. И, может быть, я снова перегибаю, слишком в лоб говорю: каждый имеет такие же права, как и поэт, так же страстно любить народ, любить родину. Я знал, что если мои акценты будут замечены, скажем, Парфеновым или Фаиком, упрекнут непременно меня: «Слишком много личного к уроку прибавляете. Теряется объективность». Я считаю по-другому: усиливается объективность. То, чем живет учитель, чем сам бывает потрясен, то и детей потрясает, дает жизнь их духовности. Без этих потрясений нет ни родины, ни воспитания, ни личности. Именно такой любовью и таким чувством наполнена поэзия Лермонтова.

И весь смысл литературы, педагогики, культуры, может быть, и состоит в понимании того, как «развиваются звенья единой цепи рода». Это тоже мысль Блока. Он говорит: в каждом человеке откладывается либо нечто новое, либо нечто более острое, чем есть в этой жизни. И человек, я так понял, ценою своих потерь утверждает это новое. Меня поразили размышления Блока: человек способен утверждать новое и ценное для общества только ценою личной трагедии, ценою жизненных неудач, падений. И я об этом не просто сообщаю, я снова подвожу под свой рассказ некоторый подтекст, который очевиден детям, а раз детям очевиден, значит, должен он, этот мой подтекст, зацепить и присутствующих. Я говорю так, точно уверен, что они сделают тот последний шаг, чтобы во имя правды и справедливости лишиться, быть может, и последнего куска хлеба и жизни. Я вижу, как пламенеют лица у у Барашкина и Кости Лакшеева, как тиха и самоотверженна Таня Косичкина, какой наполненностью и решимостью светятся лица Оли Крутовой и Тани Шугаевой.

Это потом мне будут говорить о том, что нельзя так обострять проблему, нельзя разжигать в детях такого рода гражданский пыл. Говорили и о том, что надо щадить детскую психику, не допускать зарождения и развития подросткового максимализма. Будто этот максимализм сродни нигилизму. Заронить в душу острую потребность чистоты — станет подросток или юноша в этой жизни отрицателем да ниспровергателем: а какая истинность в ниспровергательстве? Она скорее в мудрости да в добром покое.

Тогда, в соленгинский период, я и слышать не хотел о покое. Я звал к борьбе. И наверное, во многом был не прав.

А звонок прозвенел. Мой урок последний в сегодняшнем расписании. И я сказал детям, что есть у меня для них один секрет. Хочу раскрыть тайну о том, как жить в этом мире и как творить себя.

Я вижу: Парфенов, Фаик и Софья Николаевна захлопнули свои записи: уходить собираются. Не нужны им мои секреты. Фаик уже ворочает своим языком за губами. Отвратительная привычка у Фаика ворочать языком во рту, когда чем-то недоволен. И Софья Николаевна не желает узнать мою главную тайну, которую я для личной жизни моих ребятишек под самый конец урока припас.

Ушли проверяющие. И как только захлопнулась за ними дверь, так и облегчение мне пришло. В еще большую радость стали мне дети. Спрашиваю весело:

— А может, не надо тайны?

— Надо! Расскажите, — кричат дети.

— А может, в следующий раз?

— Нет, сегодня!

— Хорошо. Слушайте. Я, как и вы, думал: какая загадка в том, что один человек становится великим, а другой не становится им? В чем секрет? И вот пятнадцатилетний Лермонтов открыл мне этот секрет. Я прочту строчки, в которых раскрывается тайна:

Моя душа, я помню, с детских лет

Чудесного искала… Не раз,

Встревоженный печальною мечтой,

Я плакал…

…Мне нужно действовать, я каждый день

Бессмертным сделать бы желал, как тень

Великого героя, и понять

Я не могу, что значит отдыхать.

Всегда кипит и зреет что-нибудь

В моем уме. Желанье и тоска

Тревожат беспрестанно эту грудь.

Но что ж? Мне жизнь все как-то коротка

И все боюсь, что не успею я

Свершить чего-то!

— Он талант, — говорит Барашкин Толя.

— Он гений, — поправляю я. — И у него сверхзадача гениального человека. У каждого человека должна быть своя посильная сверхзадача. Но обязательно «сверх». Спросите у меня: знаю ли я свою