Соленга - Юрий Петрович Азаров

— В чем же ошибка? — спросила Оля Крутова.

— А в том, что ни ты, ни Лермонтов не поставили перед словом «туманы» запятой.

— А для чего она? — спросила Оля. — И в книжке нет запятой.

— А затем, что чернели только таинственные мрачные пропасти, а туманы клубились и извивались, как змеи.

— Ты что? — закричали с места дети.

— А ничего, — задиристо ответил Барашкин. — Если не поставить запятой, то пропасти и туманы будут однородными членами, дополнениями, относящимися к сказуемому «чернели», и если это так, то к тому же еще пропасти здесь клубятся и извиваются, как туманы, то есть как змеи, а пропасти сползают по морщинам скал, и пропасти боятся приближения дня.

Я вместе с детьми вникал в текст. Прямо-таки открытие для себя я совершал: действительно, дикое противоречие, мог же Лермонтов ошибиться.

Всевозможные догадки высказываются детьми, а я и сообразить уже не могу: перепуталось в голове все, гляжу в текст и ничего не вижу, рябит в глазах, и испарина по спине пошла, лоб, это я чувствую, вспотел.

— Может быть, это особенности поэтической речи в прозе! — подсказывает мне Виктор. Я пропускаю его реплику. Не годится эта его реплика. Я думаю, а сам вижу ехидный взгляд Фаика, я этот взгляд прихватываю мимоходом, не выходит он у меня из головы, смешался в моем сознании с этими ущельями да туманами, и взгляд Софьи Николаевны ощущаю: как же выкрутится учитель, что скажет, как разрешит противоречие? А я уже на грани того, чтобы сказать: «Давайте, ребята, посмотрим в других изданиях, может быть, действительно здесь синтаксическая ошибка…» А Барашкин точно с цепи сорвался, орет во всю глотку:

— А я бы даже союз «и» убрал, так бы и лучше было бы: везде у Лермонтова точки с запятыми стоят вместо союза «и».

Я молчу, точно меня заклинило. Стыд парализовал. Мне сказать бы простенько: «Это сложный, ребятки, случай, давайте подумаем еще, присмотримся, вникнем, а завтра решим…», а я по молодости ничего из себя не могу выдавить, кроме нелепой фразы: «Все правильно здесь…»

— Как же правильно, когда чепуха получается, — орет во всю глотку Барашкин. Наседает на меня парень, и я не знаю, куда мне деться от стыда, не могу объяснить…

Видно, много времени мы с этими туманами провозились, звонок прозвенел, а я так и ничего не ответил Барашкину. Как побитый я вышел из класса. И Софья Николаевна и Фаик со мной не разговаривали, они шли впереди, а я топал за ними. Они меж собой о чем-то спорили, а я не слышал, о чем они говорят, меня душил стыд, и ощущение полной катастрофы, полного провала охватило меня.

Когда Софья Николаевна вышла из учительской, Фаик сказал мне шепотом:

— Я же говорил вам, что этот Барашкин самый настоящий мерзавец. — И добавил еще, чтобы усилить впечатление: — Свинья!

Я расслышал отчетливо только последнее слово. Мне даже показалось, что оно в большей мере ко мне относится, а не к Барашкину. И возможно, впервые я не обиделся на Фаика. Я спросил тихо:

— Когда будет разбор урока?

— Софья Николаевна еще посетит у вас урок литературы в этом же классе. Не возражаете? — Фаик ехидно улыбнулся. — Парфенов тоже придет к вам…

21

Я отдавал себе отчет: стану приспосабливаться на уроке — вообще ничего не получится. Поэтому и решил: развивать то, что начал, что роднило меня с детьми, с литературой.

Я не знал в точности, что ощущали дети, когда я им рассказывал о декабристах и их наследии; о чем думал Толя Барашкин и его товарищ Костя Лакшеев, когда я прослеживал развитие двух трагических судеб — Рылеева и Лермонтова; в какой мере мое волнение передавалось им. Но я помнил, как вспыхивали детские лица, как что-то горячее и обжигающее проносилось по классу.

Я не случайно подробно тогда рассказал про юношеские годы поэтов. Они ровесники. Мои и моих учеников. Я приводил строчки, написанные ими в пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, двадцать лет… и, наконец, предсмертные стихи. Один и тот же гражданский порыв: умереть, лишь бы помочь Отчизне. Потом, много времени спустя, мне будет немножко стыдно и моей открытости, и моей обнаженности, и моего бескомпромиссного максимализма. А тогда я был убежден в своей правоте и говорил о тех высоких нравственных чувствах, которые так или иначе обозначают границы гражданских помыслов, совести и самоотверженной готовности к подвижничеству. В самой глубине царской России выделяются вдруг дети, непохожие на других детей, писал А. Герцен. Они растут, и развиваются, и начинают жить совсем другой жизнью, чем их отцы, братья. Гонимые, они легко могут погибнуть, но остаются, и если умирают на полдороге, то не все умирают с ними. Это начальные ячейки, зародыши истории, едва заметные, едва существующие, как все зародыши вообще. А из них составляются группы, общности, народное чувство, народная мысль.

Я хотел, чтобы дети почувствовали свою причастность к истории. Чтобы осознали необходимость своей судьбы. Во мне сидел этот щемящий, ликующий, обнадеживающий зов моей судьбы. Каким образом он появился? Когда вспыхнул? Как и чем поддерживался? И всегда были какие-то подтверждения. В книгах. В жизни. Очищающие горячие слезы накатывались, когда реальное историческое лицо обнаруживало благородство и готовность погибнуть за свободу и справедливость. Я был убежден в том, что и каждый из моих питомцев устроен точно так же. И хотел добраться до их глубины. И когда добирался, то видел, что их глубина еще глубже, еще чище.

Я знал — чистое и высокое не может быть ни бесстыдным, ни демагогичным. Чистое и высокое всегда способно затронуть детское сердце, вызвать ответное чувство.

Инсценировка, подготовленная Барашкиным, Кузьминым и Лакшеевым, создала какое-то особое напряжение в классе. Костя недавно приехал в наш поселок из большого города. Я поразился тому, что один ученик может изменить всю атмосферу в классе. Костя был не только начитан, он еще знал что-то такое, что выделяло его среди других. В нем было какое-то особое достоинство. Он разговаривал с учителями на равных. И ему это прощалось, поскольку он не только хорошо учился, но и участвовал в общественной работе.

У Кости было какое-то особенное лицо. Он был похож, мне казалось, на петрово-водкинского мальчика на красном коне. И в глазах не то чтобы застыл трагизм, а скорее было понимание предстоящей судьбы. Надо отдать должное Парфенову: он с большим вниманием отнесся к Лакшееву. Когда