Соленга - Юрий Петрович Азаров

вот Саша, какая душа у парня, только отбился немного, как он говорит, загудел, но самодеятельность его может выправить, уже материться меньше стал, на сцене один раз ругнулся нецензурно, но мы его как следует проработали — помогло, стал Саша теперь в вечернюю школу ходить, ведет себя превосходно.

Я, конечно же, всего этого не говорю, но моя подобострастность взыграла, хочется развернуто рассказать, что сделано было мною для поселочка. Я ему кратенько, можно сказать, развертываю все, а сам жду чего-то нехорошего. Нет ничего такого за моей душой, чтобы можно было крепко придраться ко мне. Были, конечно, случаи, грубые оплошности, можно сказать. Помнится, как у Саши в одном спектакле вылетело недозволенное словечко, и в зале хохот пошел, и аплодисменты были, и потом мне все же сказали, что аплодировал нежелательный элемент. Я, конечно же, за это словечко нес полную ответственность.

Нет, с этим нюансом все в порядке. Очень понравилась начальнику моя подобострастность. Он эту подобострастность будто вдвое сложил, разгладил своими длинными пальцами — и в папочку, на том и беседа наша закончилась.

Постукивал он по столу своими продолговатыми пальцами, о чем-то своем думал и вдруг спросил неожиданно:

— А как ваш племянник?

— Учится. Хорошо учится. Выправился парень. Я им доволен. А что? Что-нибудь натворил?

— Нет-нет, — улыбнулся начальник. — Тут я узнал, что в прошлом году была история. Говорят, директор ударил вашего племянника…

Этот неожиданный поворот меня сбил с толку. Ошарашил. Он глядел на меня, слегка улыбаясь. Я ему ответил:

— Не было такого случая. Никогда Парфенов этого бы не позволил сделать.

— Так-так, — снова улыбнулся начальник, точно думая о чем-то своем. — Ну что ж, работайте. Самодеятельность развивайте, только согласовывайте все с комбинатом…

— А мы все согласовываем. Нет у нас отсебятины.

Он пожал мне руку, я хотел было спросить у него: «А зачем меня вызывали?», но он очень доброжелательно на меня посмотрел и добавил:

— Желаю удачи.

Нет, тут все было нормально, чисто.

Правда, был один эпизод, это случилось впервые со мной. Никогда в жизни я на больших собраниях не выступал, боялся выходить перед большим сборищем людей, боялся даже пройти по залу, казалось, что все глядят на меня, и я стушевывался, стыдился, не зная чего. А тогда на молодежной конференции областной в Архангельске я сам выступил. Лед тогда еще не тронулся, но вздулся: вот-вот лениво и мощно, необратимо и умеренно льдины, шурша и наскакивая друг на друга, попрут к берегу и выкинут залежалую мощь на берег. И я стал говорить об этом колыхании. О неразбуженности моих Ваней Золотых говорил, об искренности, о том, насколько отвратителен ложный авторитет, и о том, что на детей давить нельзя, и прочее. Одним словом, буря в зале получилась, и я ощущал восторженные взгляды на себе сидящих, и когда сел, записки стал получать, в одной из них было написано загадочно: «Подсолнух тянется к солнцу».

И теперь, вспоминая это свое выступление, я гоню тревоги прочь, я снова выбросил все из головы, потому что ничего не придумаешь, не узнаешь, все затемнено, хотя и светло, как в этой классной комнате, куда войдут мои ученики — и Ваня Золотых, и Алла Дочерняева, и Анечка. Войдут, и на лицах их будет написано, что они все знают, и я не поддержу этого знания, их робкого участия, я обрываю, рву беспощадно их тянущиеся ко мне паутинки и совсем официально, будто приказываю:

— Класс убрать (хотя класс убран), и к контрольной подготовиться, и не забыть на секцию прийти, и урок гармонии завтра — не забудьте приготовить эпидиаскоп…

20

Через два дня заговорили: едет инспектор. Инспектор едет. Нет, не плановая проверка, а так, наскок. А все равно готовились. Мыли классы, коридоры, стекла, двигали шкафы и за шкафами пыль выметали, классные уголки и стенгазеты обновляли, заполняли журналы, отмечали там все пройденные темы. Суета была несказанная. Фаик сидел за своим столом:

— У вас пропущено занятие в журнале. Контрольная была? Отметки не проставлены. Шестой класс — дневники не подписаны, девятый — нет родительских подписей. Прошу всех заполнить посещаемость. Петр Андреевич, вы куда, у вас не составлены списки…

— Я никуда не ухожу, — тихо оправдывается Поляков.

Все сидят — работают: инспектор едет. Будет написано заключение — акт проверки. И копию акта потом пришлют в школу. Пришлют после того, как просмотрят там, в отделе. И если кто попадет в этот акт — беда.

После уроков я отправился в поле: там ждали меня дети. По дороге повстречался Афоня.

— Приехала Софья Николаевна. К ней небось?

— Какая Софья Николаевна?

— Инспекторша теперь. А раньше тут робила. В школе.

— Ну и как она?

— Отъелась. Ничего не скажешь, гладкая бабенка…

В моем представлении Софья Николаевна была Сонечкой: так ее Ириней звал. Так звали ее и Маркасовы, хозяева, где она квартиру в свое время снимала. Когда о ней я думал, словно прикасался к своей собственной сути. И когда Афоня так пренебрежительно стал говорить о ней, я пожал плечами: выразил недовольство.

Я ее издали приметил. Она сидела на косогоре и разговаривала с детьми. Потом встала. В красном платье. Ветер ласкал зеленый косогор, и волосы Софьи Николаевны развевались на ветру. Редкий день был: земля изнывала от счастья, струилась теплыми волнами. Меня ждали дети, я шел прямо к ним. Занятия начались: вовсю шла моя игра, косогоры и овраги стали состязательными пунктами. Здесь были таблички: колышки. а на них струганые обрезочки с надписями: «Поэзия», «Ловкость», «Физика», «Деепричастные и причастные обороты» и т. д. Набравший пятьдесят баллов попадал в полуфинал. Дальше шли четверть финала и, наконец, финал.

В моей голове уже давно сложился образ. Сонечки, или же Софьи Николаевны. Кто только о ней мне не рассказывал. И Марья Ивановна, и Завьялова, и Сердельников, и Ириней, и Афоня. Марья Ивановна прямо-таки расцветала, когда вспоминала ее: «Какой души человек! Красавиц таких и не сыскать теперь!» И Сердельников: «А пела-то как! Романсы!» И Ириней: «Помню, зашел вечером в учительскую. Темно. Слышу только в уголочке кто-то всхлипывает. Ученик, думаю. Оставили после обеда да забыли. Подошел. Смотрю — Софья Николаевна. Включил свет. Она как крикнет: «Не включайте!» Я погасил. Помог ей одеться. «Что с вами? — спрашиваю. — Может, помощь какая нужна?» — «Спасибо», — говорит. А сама вся дрожит. Худющая была, вот-вот повалится. А наутро как ни в чем не бывало. Прошла мимо меня, кивнула, здравствуйте, мол, и ничего, ни слова про вчерашнее. А что и говорить. Прижало девку, кого в