Соленга - Юрий Петрович Азаров

на жалобы его начинает тянуть. Решил: сам пойду на что угодно, лишь бы не отменяли на педсовете мою игру. А такое решение, я это чувствовал, зрело. Пошли у меня разговоры с учителями просительные. Я и так и этак примеривался к каждому из педагогов соленгинских, и ублажал и увещевал, они вроде бы соглашались со мной, а на самом деле, я это видел, свою линию вели. Случился у меня разговор с Сердельниковым. Я ему показываю учет успеваемости за четвертую четверть:

— Молодцы ваши ребятки. По русскому ни одной двойки. Половина класса на пятерки стала учиться.

— Да, ребятишки крепко подтянулись. Пришлось мне с ними повозиться…

— Но и игра помогла. Согласитесь, Александр Васильевич.

— Игра игрой, а работа работой, — уходит от прямого ответа Сердельников.

— А какие сочинения у ребят! Взгляните. Я без игры сроду бы такого не добился…

— Зачем вам это все? Ума не приложу! — откровенно признается мне Сердельников. — Игра. Вам же говорят: нельзя играть.

— Интересно же. И намного легче работать!

— Я легкого хлеба не ищу. Не привык. — И Сердельников зло блеснул в мою сторону глазами.

Ушел. Решительная, твердая походка у Сердельникова. Председатель профкома Сердельников. Уважаемый человек. На него опираются завуч с директором.

Кинулся я к Марье Ивановне:

— Марья Ивановна, у вас доброе сердце. Вы же справедливый человек.

— Не с того конца начинаете, — перебила она меня. — Знаю, куда вы клоните. Прямо вам скажу: баламутите вы ребят. Крепко баламутите. Нельзя играть, когда имеешь дело с учением. Учение — это серьезный труд.

— Марья Ивановна, посмотрите, какие успехи у Барашкина!

— Правильно, я ему таких чертей надавала, вот и стал он учиться. В своем классе экспериментируйте, а в другие классы не лезьте — вот что я вам скажу.

— Я не собирался экспериментировать. Я просто хотел с вами обсудить, что же тут плохого?

— Ну не обижайтесь на меня. Я вам добра желаю. Замахнулись вы больно. Поубавьте пыл-то…

Я снова к директору:

— Михаил Федорович, готов что угодно сделать, только помогите.

— А в чем я вам не помогаю? — улыбается он. — Я вам помогаю. Грешно вам на меня жаловаться.

— Поддержите мою игру на педсовете.

— Как педсовет решит, так и будет, — сказал он серьезно. — А что касается меня, то готов всегда вас поддержать.

Я схватил его руку. Стал благодарить. И это, наверное, была гнусная сцена. Было что-то омерзительное в том, что я тряс его ладонь, едва не прижимая ее к своей груди. Тряс и все лепетал, как полоумный:

— Спасибо. Спасибо, Михаил Федорович.

А вечером я шел в клуб, была у меня там отдушина: вклинилась игра в настоящую жизнь. Не только Мольера и Островского репетировали мы, но и пьесы сочиняли, и непременно эти пьесы собирались поставить, и участниками спектаклей были и мои старшеклассники, и Саша Абушаев, и Ириней, и Скирка, и даже Кудлатый.

Заглядывая в прошлое, мечтаю о школе будущего.

В школе будущего должны сотрудничать счастливые учителя, счастливые дети и счастливые родители. Их объединит общий метод, который даст возможность каждой личности идти по линии своих наклонностей. Только всесторонне развитый педагог способен широко практиковать методы, воспитывающие коллективиста, творческую личность. Для нашей педагогики нет дилеммы: личность или метод. И то и другое. А точнее, необходим сплав — богатство личности и совершенство методов. И все же есть свои внутренние связи между личностью учителя и методом обучения. Метод обогащает личность, но влияние личности значительно шире и не исчерпывается одним применением метода. Я знаю десятки случаев, когда один и тот же прекрасный метод давал в руках некоторых педагогов, в чем-то даже способных и талантливых, отвратительные результаты. Учителю нельзя навязывать метод. Когда мы говорим, что учитель должен быть личностью, мы подчеркиваем и его нравственное право на выбор метода.

Но вместе с тем есть система средств, без освоения которых учитель значительно сужает диапазон своего влияния. К ним относятся и методы развития детской самодеятельности, и методы, связанные с использованием технических средств, и (я настаиваю: этот метод стоит в одном ряду с наиглавнейшими!) метод игры. Я делаю акцент на игре еще и потому, что все прочие способы получили должное освещение в педагогике. Игра же на нашей педагогической карте оказалась «белым пятном». Игра создает раскованность, снимает многие противоречия, ставит ученика перед необходимостью выкладываться до конца.

Игра заставляет ребенка отдавать все силы уроку: ум, сердце, физическое напряжение. Она снимает понукание. Она адекватна детству. Уничтожает барьер между учеником и воспитателем.

Но насколько прекрасна игра, настолько она и опасна. Игра рождает дух соперничества, стремление во что бы то ни стало достигнуть успеха. Это безудержное стремление способно подмять нравственную норму. Игра, как и многие другие динамические средства, хороша, когда демократизируй общение, когда выводит слабого ученика из состояния незнания, когда вызывает в каждом неодолимую потребность учиться, увлеченно работать. Для ребенка плохая отметка — большое горе. А что такое плохая отметка?

Двойка действительно губит, давит, принижает, ущемляет. Но и тройка — штука абсолютно тупиковая. Ребенок-троечник поистине в трагическом положении. Ведь двоечник свыкся с положением — некуда деться: все запущено, и он компенсирует себя в чем-то другом: утверждается в грубости, дебоширстве и прочее. А троечник тих и слаб. У него нет надежд. Он влачит жалкое существование: постоянно дрожит, всего боится, скован. Как важно снять это гнусное состояние с детской души! Как важно дать ему почувствовать хоть однажды радость творчества, радость своей смышлености. Главное — «зацепить» ребячью пытливость, и игра выполняет эту функцию самым блестящим способом. Замечу: игру я рассматриваю как один из элементов в системе неигровых действий. Сводить учение к игре ни в коем случае нельзя, но и совсем исключать игровой момент из урока вредно.

Работая долгие годы над игрой уже после соленгинского периода моей жизни, я то и дело обращался к методу Дьяченко, который в свое время был описан В. Тендряковым в романе «За бегущим днем». В этом романе метод назывался «оргдиалогом». И суть его заключалась в тенденции преодолеть некоторые «просчеты» сложившейся классно-урочной системы за счет внесения в урок более совершенных форм общения, то есть подлинной коллективности. Ведь на уроке что происходит? «Не подсказывай!» — а следовательно, не помогай товарищу. «Сиди тихо!» — а следовательно, не проявляй активности. И усредненный темп продвижения вперед — сильного придавят, а слабого недотянут. Какая уж тут коллективность, если не учитывается принцип от каждого по способностям или один за всех и все за одного!

У меня нередко спрашивают: «А кто такой Ривин?» И я отвечаю: «Был