«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

48

Гроссман – Губер 22 [ноября 1941, Куйбышев]

22-го

Милая Люсенька, пишу тебе третье письмо. Получила ли предыдущие. Я все еще в Куйбышеве. Все прошу тебя об одном – живи спокойно, береги себя.

Как там Хесин – переводит тебе деньги? Поцелуй Мишу и Федю. У вас, верно, такой же сильный мороз, как и здесь.

Настроение у меня ровное, лишь одно – тоскую по тебе дни и ночи.

Береги себя, мое солнышко ясное. Целую тебя крепко много раз. Твой Вася.

49

Гроссман – Губер 23 ноября [1941, Куйбышев]

23 ноября

Милая Люсенька, написал тебе письмо большое, а сейчас хочется написать тебе еще несколько слов. Снова отложился мой отъезд – позвонил по телефону начальству, говорят, что можно не ехать пока. Мы здесь с Женей Габриловичем задумали написать совместно повесть, роман на современном военном материале[467]. Составили подробный план, послали его в Москву – если редактор утвердит, приступим к работе. Может получиться очень интересная вещь. И работа эта увлекательна и содержательна и материально может дать порядочно – ведь потом книжку можно будет издать. Ну, в общем, мечты пока.

Да, Люсенька, между прочим, Мугуева[468] за отъезд самовольный с фронта предали суду. Очевидно, жену его лишат аттестата, надо ей заранее на работу устроиться. Жалко мне очень ее ребеночка, останется в такой трудный момент без отцовской поддержки. И Мугуев-то не предполагал даже, вечером написал жене письмо, а ночью узнал.

Ну вот, солнышко мое, надеюсь, получишь это письмецо, привет от любящего тебя больше жизни Васи.

Целую тебя крепко и много раз,

В.

Поцелуй Мишу и Федю.

50

Гроссман – Губер 29 ноября 1941, [Куйбышев]

29 ноябр. 41 г.

Милая Люсенька, пишу тебе все еще из Куйбышева. И на этот раз даже не накануне отъезда, как делал в предыдущих письмах (отъезда, откладывавшегося со дня на день из-за отсутствия самолета).

Позвонил вчера из Москвы наш редактор и отменил свое предыдущее распоряжение в отношении моей поездки. Мне теперь поручена новая работа – очень интересная, будем совместно с Габриловичем писать по фронтовым материалам большую вещь для нашей газеты: «с продолжением» будет печататься. Поездки мне будут предстоять небольшие, и все в районе Куйбышева. Работа эта займет месяца полтора. Поэтому, родненькая моя, не мучься беспокойствами о моей судьбе, буду здесь недалеко от тебя.

Все время думаю и мечтаю о том, чтобы видеть Люсеньку свою, беспокоюсь о твоем здоровье. Только о тебе, мое ясное солнышко, и думаю.

Начинаю хлопотать о комнате, поскольку отъезд откладывается на довольно далекий срок. Если б не ужасные трудности дороги, могла бы ты приехать ко мне, как только найду угол, да страх меня охватывает, когда вспоминаю наш путь на Нурлат[469] – ведь длился он почти 8 дней, отморозил я себе пальцы на ногах, а в поезде такая давка и так трудно влезть в вагон, взять билет – что ехать тебе одной абсолютно невозможно. А особенно страшно, что, когда доберешься ты со страшными тяжестями сюда, поживем мы вместе, и меня отправят в далекую поездку, и тебе снова придется проделать весь этот ужасный путь лошадьми и кружной железной дорогой с пересадками. Думаю, что разумней подождать нам, возможно, что мне удастся через полтора месяца[470] выбраться к тебе на несколько дней.

Ох, Люсенька, трудно нам жить врозь, ведь мы с тобой не разлучались все время. Но ничего, родная моя, будем мы еще вместе, только береги свое драгоценное здоровье и не волнуйся без нужды.

Еще утяжеляет нашу разлуку отсутствие переписки. Ведь за все это время ни одной весточки от тебя не получил! И представь, Габрилович, жена которого в Ташкенте, каждые два дня разговаривает с ней по телефону, их разделяют тысячи километров, а нас сотни, но отрезаны мы друг от друга, а не они. Чудно!

Люсенька, если есть возможность – понемногу продавай лишние вещи, легче будет двигаться, да и деньги пригодятся.

Моя родненькая и хорошая, как же ты живешь. По многу раз в день я представляю себе во всех подробностях улицу, дом, комнату, столик, все мелочи твоей чистопольской жизни, думаю о тебе все время и днем и ночью.

Целую тебя крепко много раз, твой Вася.

Поцелуй ребят. Привет товарищам. Имеешь ли вести от Жен〈ни〉 Генриховны.

Папа доехал до Ташкента, но как там устраивается, неизвестно. Пиши, пиши мне возможно чаще, иначе совсем не будет вестей от тебя.

51

Гроссман – Губер 1 декабря 1941, [Куйбышев]

Люсенька, только что прилетел один знакомый летчик и просил передать женам, что видел несколько дней тому назад веселыми, хорошо выглядевшими наших писателей – Соловьева, Лагина, Ряховского, Бондарина, Ивича, Улина, Поневежского[471]. Все они прислали груду писем, и этот товарищ опустил их в Куйбышеве в почтовый ящик.

Он через несколько дней полетит обратно, я велел ему передать мужьям, что жены здоровы, сыты, работают. Передай это дамам, они будут, верно, рады добрым вестям.

Илья Львович[472] был там и уехал здоровым в другом направлении – в общем, тоже благополучен.

Целую тебя, Вася.

1 декабря 41 г.

52

Губер – Гроссману 1 декабря [1941, Чистополь]

1. XII

Васенька, родной мой! Вчера наконец получила от тебя письмо. Читала его много раз – но так мало ты пишешь о себе. Оно полно забот обо мне, а о тебе ничего нет. Я буду теперь жить надеждой, что через месяц увижу тебя – ведь две недели уже прошло после отсылки тобой письма. У доктора по внутренним я уже была, на этой неделе пойду к гинекологу и глазнику. Доктор, у которого была, сказал, что сердце у меня уже не так плохо. Что худею я, Васенька, не волнуйся – я не могу жить без тебя, я тоскую – будем вместе, буду я весела и поправлюсь. Сейчас стоят мягкие зимние дни. Я перевезла дрова с берега. Словом, я достала на всю зиму. Хотя дорого, но я обеспечена. Стоили дрова 500 р. Мука тоже у меня есть. Вчера Миша привез с мельницы. Я тепло одета, есть у меня продукты. Только нет тебя, и мысли о страданиях на войне не дают мне жить спокойно. Сегодня сказала жене Твардовского о муже, она бросилась мне на шею от радости.

53

Гроссман – Губер 2 декабря 1941, [Куйбышев]

Хорошая, любимая моя, послал тебе письмо большое сегодня