Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

были тем же, что четверть века назад для Тютчева, т. е. «верными прихвостнями Западной Европы и латинства, давно изме­нившими братскому союзу славян». Как ни нуждались в российской поддержке чехи, но эту позицию, к чести своей, отвергли они с поро­га. С их точки зрения, Федерацию следовало начинать именно с поляков. Переговоры с тюремщицей Польши о свободном союзе казались им бессмысленными. Впрочем, по части латинства и сами они были у славянофилов под подозрением.

И потому второй загвоздкой стала религия. Конечно, для Аксакова, который вел себя с бесшабашностью нашего современни­ка Александра Лукашенко, проблемы тут не было: «Мы не видим никакой причины, почему, пользуясь свободой вероисповедований, ограниченной конституцией, не могли бы те из славян-католиков, которые разделяют наш образ мыслей, отречься от латинства, присо­единиться к православию... и воздвигнуть православные храмы и в Праге, и в Берне, и в прочих латинских местах».

Но в конституции-то третья непреодолимая загвоздка как раз и состояла. Для чехов она разумелась сама собою, хотя славянофилы, призывавшие их воспользоваться конституцией Австро-Венгрии, страстно отрицали её в будущей славянской Федерации. Еще хуже, однако, было то, что грешили по этой части и сербы. Не успели они добиться независимости, как тотчас завели у себя «скупщину», кото­рая как две капли воды напоминала Аксакову «какое-то жалкое европейское представительство». И вообще «Сербия или, лучше ска­зать, её правительство, постаралось поскорее перенять внешние формы европейской гражданственности».

Не было у панславистов решения этого рокового противоречия. Ничего себе «православный мир», половина которого состоит из «прихвостней латинства»! (Заметим в скобках, что молодогвардей­цев — в чём и состояло их главное преимущество — эта проблема нис­колько не смущала. Племенное родство и геополитика были для них несопоставимо важнее веры.) Но с другой стороны хорош Всеславянский Союз, одна часть которого клянётся самодержавием, а другая неудержимо тяготеет к «европейской гражданственности». Короче, геополитические перспективы старой гвардии (да и моло­дой тоже) выглядели ничуть не лучше домашних.

Неожиданные союзники

Еще сложнее, однако, складывались их отношения с петербургским истеблишментом. Царь и слышать не желал о новой войне. Министерство финансов уверяло его, что война означала бы государственное банкротство. Министерство иностранных дел, со своей стороны, объясняло славянофилам, что война с турками вопре­ки Европе привела бы лишь к повторению крымской катастрофы. Едва австрийские корпуса появятся на фланге русской армии, про­двигающейся к Константинополю, придется бить отбой, как в 1854 году. Без согласия «самого коварного врага славянства», стало быть, о войне за освобождение славян и думать нечего.

А согласие Австрии означало не только предательство централь­ноевропейских «братьев». За него пришлось бы платить и независи­мостью «братьев» балканских. Например, в обмен на нейтралитет пришлось бы разрешить австрийцам оккупировать Боснию и Гер­цеговину. Так делалась тогда большая европейская политика, в кото­рой славянофилы смыслили так же мало, как и в политике россий­ской (только услуги Горчакова в 1870 году не стоили Бисмарку ниче­го).

И никогда бы не сломить им эту вязкую бюрократическую инер­цию, когда б не пришли неожиданно на помощь два обстоятельства, кардинально менявшие всю картину. Ни одно из них, правда, не имело ничего общего с их расчетами на сотрудничество «братьев славян». Более того, если бы они хоть на миг заподозрили, каких именно союзников уготовила им судьба, то, быть может, и вовсе отка­зались бы от всего панславистского предприятия. Ибо с такими союзниками не могло оно не закончиться новым глубочайшим уни­жением России. И на этот раз принести его стране суждено было не николаевским геополитикам, а пламенным патриотам.

Игры Бисмарка

Чтобы утвердиться в новом статусе европейской сверхдержавы, Второму рейху требовалась крупная дипломатическая победа. Канцлер его уже заявил изумленной Европе, что она должна видеть «в новой Германии оплот всеобщего мира». Это после трех-то войн (с Данией в 1864 году, с Австрией в 1866-м и с Францией в 1870-м!). Короче, покуда это были одни раз­говоры. Требовалось дело. И так же, как Горчакову нужна была фран­ко-прусская война, чтобы разорвать Парижский договор, Бисмарку нужна была война русско-турецкая. Он желал предстать в глазах Европы верховным арбитром, «честным маклером», и впрямь спо­собным восстановить мир после жестокого конфликта.

Короче, столкнуть Россию с Турцией стало для него императи­вом. Но, как истинный гроссмейстер, играл он сразу на нескольких досках. Он не забыл, например, вмешательства России в дела западноевропейские (совсем недавно, в 1875 году она помешала его карательной экспедиции против Франции). Следовало поэтому дать русским так глубоко увязнуть на Балканах, чтобы им стало не до Европы.

Точно так же следовало развернуть лицом к Константинополю только что разгромленную им Австрию. Тут добивался он сразу трех целей. Во-первых, помогал ей забыть старые обиды и стать из врага союзником (например, предложив компенсацию за территориаль­ные потери в Италии и Германии — за счет той же Турции). Во-вторых, сделать её инструментом немецкого влияния на Балканах, которые раньше были вотчиной Англии и России. И в-третьих, наконец, превратить её в непреодолимый бастион на пути России в Константино­поль.

Но все это упиралось в русско-турецкий конфликт, который сле­довало сначала разжечь и довести до войны, дав России возмож­ность разгромить Турцию. Лишь для того, однако, чтобы отнять у неё плоды её победы на международном конгрессе, где он, Бисмарк, как раз и выступил бы в роли европейского миротворца.

Это была сложнейшая комбинация, о которой не только наив­ные славянофилы, но и сам Горчаков (Бисмарк его презирал, обо­звав однажды «Нарциссом своей чернильницы») не имели ни малейшего представления. После злополучной горчаковской депеши, окончательно, как мы помним, уверившей Бисмарка, что политика Горчакова и впрямь наивна, он не сомневался в своей способности ею манипулировать. Тем более, что в его распоряже­нии были панславистские страсти славянофилов. Их и намеревал­ся он использовать в качестве пешки, которую настойчиво протал­кивал в ферзи.

Тревоги Оттоманской империи

Другим обстоятельством, пришедшим на помощь славянофилам, были припадки патриотической истерии, регулярно сотрясавшие Турцию. Она-то ведь, как мы помним, тоже была евразийской империей. И потому припадки эти не особенно отличались от истерии, потрясшей Россию в 1863 году, когда восстала Польша. Разница была лишь в том, что в составе Оттоманской импе­рии таких «Польш» было, как мы знаем, много. Поэтому она практи­чески не вылезала из «патриотических» конвульсий. Мы подробно говорили раньше об одной из них, случившейся в 1820 годах во время греческого восстания. Но число их нарастало. В 1866 году, как мы помним, восстали критяне, в 1875 году — Герцеговина, еще через год Болгария.

И на этот раз «патриотический сифилис» охватил Оттоманскую