Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

Для М. Форнье, автора «Истории Альп-Маритим», которому мы обязаны пересказом писем Жака Желю, отправленных им дофину Карлу и его советникам весной 1429 г., Жанна и вовсе являлась «святой амазонкой» (saincte amazone)[1345]. Развивая идеи, высказанные до него Г. Постелем, П. Ле Муан писал, что дух, вдохновивший девушку на подвиги, прибыл из значительно более дальних мест, нежели страна амазонок, «из более высокого и чистого места»[1346]. По ее поступкам, полагал автор, действительно можно решить, что она – новая амазонка, однако на самом деле она – не только воин, но и пророк[1347]. Точно так же и для В. де ла Коломбьера Жанна представлялась «амазонкой, совершающей чудеса»[1348], а Ж. Гийом прямо заявляла, что в этой девушке соединились «самые высокие достоинства, как героические, так и христианские (tant heroïques, que Chretienes)»[1349] и что с ее смертью «церковь оказалась лишена посредничества и молитв святой»[1350].

Использование в описании Жанны д’Арк одновременно двух типов дискурса, героического и агиографического, открытое противопоставление французской «святой» многочисленным viragos прошлого в сочинениях второй половины XVI – первой половины XVII в. не следует рассматривать как нечто исключительное. Напротив, подобное изменение парадигмы, в рамках которой прочитывался образ Девы, шло в полном соответствии с так называемым теологическим поворотом во французской историографии данного периода. Для него, как отмечал Клод-Жильбер Дюбуа, было особенно характерно обращение к агиографическому и мистическому дискурсам, которые использовались авторами-католиками в пику их коллегам-протестантам и их трактовке исторического процесса[1351]. Начиная со второй половины XVI в. история вновь переживала этап сакрализации, когда в любом событии прошлого искали прежде всего религиозный смысл, когда особое внимание вновь стало уделяться мученикам за веру и их роли в истории, когда новое звучание получили тексты Священного Писания, в которых авторы-католики искали образцы для понимания современности[1352]. Таким образом, по выражению К.-Ж. Дюбуа, историописание во второй половине XVI – первой половине XVII в. оказалось «блокировано» теологией[1353].

Именно эти более общие принципы развития французской историографии нашли отражение и в трактовке личности Жанны д’Арк в данный период, не позволив ее истории стать полностью светской. Вне всякого сомнения, сравнения с Камиллой, амазонками и их царицами, уподобление Афине/Минерве в произведениях XVI–XVII вв. ясно указывали на определенные сдвиги в восприятии Орлеанской Девы, превращали ее в героя, рыцаря, воина. Однако вместе с тем представление о ней как о святой, появившееся после процесса по реабилитации 1455–1456 гг., продолжало последовательно развиваться и позднее, достигнув апогея к середине XVII в.

Насколько можно судить, этот феномен, связанный прежде всего с пониманием исторического процесса и его причинно-следственных связей, никогда не становился предметом специального рассмотрения. Он тем не менее заслуживает самого пристального внимания, поскольку позволяет понять, как в сознании французов Нового времени сформировалось представление о необходимости официальной канонизации Жанны д’Арк.

3. Жанна Д’Арк и божественное провидение

Французская политическая мысль эпохи позднего Средневековья основывалась на убеждении, что монархия самим своим существованием обязана Провидению, что Господь всегда отмечает французского короля – Своего законного представителя, Своего «наместника» – особой милостью. Начиная с XIV в. (особенно с правления Карла V) эта идея оставалась неизменной, и именно в рамках провиденциализма деяния Жанны д’Арк получили свое рациональное объяснение[1354]. Наряду с сосудом со священным елеем, лилиями в королевском гербе и орифламмой явление Девы воспринималось как еще одно важнейшее доказательство Божественной помощи, на которую всегда могли рассчитывать правители Франции.

Жанна, однако, являлась в глазах современников не только предводительницей королевского войска и спасительницей страны от иностранных захватчиков. Она была признана истинным пророком и, как следствие, «практически святой» королевства. Именно в этом качестве, по мнению участников процесса по реабилитации 1455–1456 гг., она должна была остаться в памяти потомков. Как следствие, трактовка ее образа в рамках провиденциализма дополнялась и уточнялась обращением к профетизму, для которого не существовало разделения на «светское» и «религиозное»: все человеческие поступки полагались осуществлением воли Божьей на земле, протекали перед лицом Господа, а потому имели духовное значение.

Склонность к профетизму являлась одной из отличительных черт политической теологии Франции XV в., что подтверждается, в частности, тем вниманием, которое уделяли современники Жанны д’Арк ее пророческим способностям. Об этом же свидетельствовали многочисленные попытки «замещения» Девы другими провидцами, в которых все еще крайне нуждалось королевство.

3.1. Французские «пророки» второй половины XV в

Первая попытка найти для Франции нового пророка была предпринята уже весной 1430 г., когда Жанна д’Арк была жива, но находилась в плену у бургундцев. Архиепископ Реймса Реньо Шартрский поспешил объяснить данное происшествие тем, что девушка «впала в грех гордыни, поступала всегда по своему разумению и не прислушивалась к советам Господа»[1355]. Он представил королевскому двору и французскому войску, чей боевой дух после пленения Жанны следовало во что бы то ни стало сохранить, собственного претендента на роль военного и духовного лидера – Гийома де Менда по прозвищу Пастушок (ung jeune pastour, gardeur de brebys), молодого бедняка родом из Жеводана, который также якобы получал откровения Свыше и обещал полный разгром англичан и бургундцев[1356].

Новый «пророк» был благосклонно принят военными товарищами Жанны д’Арк – Ла Гиром и Потоном де Сентрайлем. В отряде этого последнего Гийом и находился вплоть до 12 августа 1431 г., когда был захвачен в плен близ Бове[1357]. После четырех месяцев, проведенных в руанской тюрьме, самозванец был отправлен в Париж, где 16 декабря 1431 г. принял участие в торжествах по случаю коронации Генриха VI, «связанный по рукам и ногам, как вор»[1358]. В тот же день вечером Гийом Пастушок был, вероятно, утоплен в Сене, что, с точки зрения бургундских хронистов, свидетельствовало о полной победе их партии над сторонниками Карла VII[1359]. Что же касается реакции на смерть «пророка» собственно французов, то Жан Шартье, очевидным образом пытаясь обелить королевских советников, представил всю эту историю как произошедшую по инициативе самого «сумасшедшего» Гийома[1360].

Значительно подробнее в источниках оказалась описана история другого «заместителя» Жанны д’Арк, первой и наиболее известной самозванки, выдававшей себя за французскую героиню, не сожженную якобы на костре в Руане в 1431 г., а счастливо избежавшую смерти и спустя несколько лет появившуюся вновь на исторической сцене, – Клод дез Армуаз. Самые ранние сведения о ней происходят из трактата Иоганна Нидера «Муравейник». По его сведениям, родом Клод была из Кёльнского диоцеза, одевалась всегда по-мужски и вела жизнь воина[1361]. В юности она оказала поддержку одному из кандидатов на кафедру архиепископа Трира, что помогло ему одержать победу. Когда же ее вызвали в суд