Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

граница между ним и ими уже неразличима [105]. Когда «все за всех виноваты», личности уже, в сущности, не существует. Дмитрий теряет нечто большее, чем самого себя, он соединяется с коллективом, сливается с ним, и это делает его страдание выносимым, он даже приветствует его.

Идея о том, что «все за всех виноваты» снова и снова звучит в романе. Старец Зосима, например, просит прощения у птиц в небе. В одном эпизоде романа Зосима кланяется Дмитрию в ноги, ибо чувствует ответственность за порыв отцеубийства у другого человека. Его предписание обязательного страдания для других имеет недвусмыслен но психоаналитический характер:

«Ежели же злодейство людей возмутит тебя негодованием и скорбью уже необоримою, даже до желания отомщения злодеям, то более всего страшись сего чувства; тотчас же иди и ищи себе мук так, как бы сам был виновен в сем злодействе людей. Приими сии муки и вытерпи, и утолится сердце твое, и поймешь, что и сам виновен...» [106].

Если нормальное чувство вины за свое преступление имеет легкий мазохистский оттенок, то вина за грехи других безусловно мазохистская по характеру, полностью пренебрегающая границами между личностями.

Интересно, что Зосима перенял мазохистскую философию от своего брата Маркела, который возымел ее не без участия матери, в какой-то мере для нее. Изначально Маркел был атеист, но, узнав, что умирает от чахотки, стал исправно ходить в церковь по просьбе матери. В разговорах с ней незадолго до смерти он говорил: «Матушка, кровинушка ты моя... радостная, знай, что воистину всякий пред всеми за всех и за все виноват» [107]. Он искренне превращается в мазохиста; его мать плачет от радости и грусти [108].

Идея о том, что «все за всех виноваты» не является открытием Достоевского. Гари Л. Броунинг указывал на со ответствующие моменты в русской православной литургии, на философа Николая Федорова, французских утопических социалистов и др. [109]. В целом эта идея находится в соответствии с характерной для России позицией, особенно крестьян, о переносе ответственности между личностями или между личностью и коллективом. В сборнике пословиц Даля 1862 г. есть следующие тому примеры:

«Вали на мир: мир все снесет».

«Постылое тягло на мир полегло (тягло, которое никто на себя не принимает]».

«В миру виноватого нет. В миру виноватого не сыщешь».

«Все за одного, а один за всех [круговая порука]» [110].

В большинстве этих примеров ответственность снимается с личности и перекладывается на коллектив; само по себе это, казалось бы, антимазохистское устремление. Но снимается она с личности, границы которой находятся под вопросом. В последней пословице направление этого процесса может идти изнутри вовне — быть проективным («все за одного») или извне внутрь — быть мазохистским («один за всех»); именно такова позиция Дмитрия Карамазова).

Что касается выражения «круговая порука», то оно при обрело уничижительный оттенок, примерно такой же, как английское «passing the buck» («снимать ответственность»). В английском, тем не менее, «the buck stops» — то есть с какого-то момента ответственность принимается кем-то (как, например, в знаменитой фразе президента Трумэна «The buck stope here» — «Я беру ответственность на себя»). В России перекладывание ответственности так и не кончается (или отношение к ней такое, как будто оно не кончается): ни один из индивидов не берет на себя вину за нравственно неоднозначный поступок. За безответственный поступок индивида отвечает коллектив [111].

Конечно, это преувеличение, поскольку в России были и остаются люди, которые берут ответственность на себя. Но, тем не менее, существуют и мазохисты в духе Достоевского, которые берут на себя большую ответственность, чем им надлежит, что служит еще одним проявлением размытости границ между индивидами.

Печально известный русский вопрос «Кто виноват?» — по названию романа Герцена — не поднимался бы так часто в России, если бы не оставался без ответа до сих пор. Он мог бы проясниться, если бы индивид был более четко отделен от других индивидуумов или от коллектива.

Во второй половине XX века чувствующий себя виновным индивид по-прежнему неуловим. Когда постсоветское российское правительство попыталось найти виновных, которые совершали преступления во время советского периода, подсудимыми в зале суда был не конкретный человек, а коллектив, то есть Коммунистическая партия Советского Союза. Когда в передовице «Московских новостей» в конце 1990 года Александр Кабаков писал о крестном ходе на печально известной Лубянке, он определил это место как «символ нашей неизбывной вины» и отметил, что в духовном очищении нуждается «душа народная», а не только «отдельные души» [112]. Когда в начале 1993 гада журналист Олег Мороз критиковал российский съезд на родных депутатов за то, что тот не разрешил провести референдум о частной собственности на землю, он обвинял каждого из тех, кто был причастен к его созыву. Его риторика была несколько картинной: «Мы все сами повинны в том, что сидим по уши в дерьме» [113].

В 1973 году в статье «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни» Александр Солженицын призывал сограждан раскаяться в грехах, содеянных при советской власти:

«Я правда: как наша страна пострадала в этом веке, сверх мировых войн уничтожив сама в себе до 70 миллионов человек, — так никто не истреблялся в современной истории. И правда: больно упрекать, когда надо жалеть. Но раскаяние и всегда больно, без того б ему не было нравственной цены. Те жертвы были — не от наводнений, не от землетрясений. Жертвы были и невинные, и винные, но их страшная сумма могла бы накопиться от рук только чужих: для того нужно было соучастие наше, всех нас, России» [114].

Его работа — это не что иное, как призыв к «всеобщему раскаянию» русских. Предчувствуя аргумент, что отдельные личности или группы личностей (например, сотрудники КГБ) виноваты в большей степени, Солженицын тверд в своей позиции: «А отвечаем все — за всё» [115]. Достоевский согласился бы с этой позицией слияния невинных с виноватыми. Пусть лучше каждый будет виноват в небольшой степени, чем отделять истинно виновных от истинно невиновных. В этом варианте все не очень виноваты. Лучше вовлечь всех в легкий мазохизм только за то, что ты живешь, чем осуществлять садистский акт над истинными, конкретными преступниками. Солженицын, кажется, не понимает, что всеобщее раскаяние заранее исключает настоящую справедливость. Невозможно устроить Нюрнбергский процесс, представить суду подлинных преступников, руководствуясь неопределенной фантазией, в которой неясно различие между личностью и коллективом