Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

и любви. Искупительные страдания Сына Божьего есть не примирение Бога с человеком, а примирение человека с Богам. Только страдающий Бог примиряется со страданиями творения» [86].

Отметим, что слово «примирение» здесь приложимо как к отношениям Бога с человеком («примирение человека с Богом»), так и к отношению человека к страданию («примиряет со страданиями творения»). Принимать страдание — это то же самое, что затуманивать границы между личностями. Бердяев может верить в Бога Сына потому, что в страдании Бог Сын стирает границу между Богом и людьми.

Бердяев заявляет, что он приверженец «Подражания Христу» [87]. Подражать Христу — значит принимать страдания добровольно. Такой вид христианства не может быть никому навязан. Верить в Бога — значит быть свободным: «Бог есть моя свобода...» [87]. Но быть свободным — значит быть свободным для страдания. Как я уже отмечал выше в связи с анализом взглядов Хомякова, это определение свободы имеет мазохистский характер.

Бердяев принимает коммюнотарность соборности, так как она приближает человека к Богу. Иначе говоря, погружение в коллектив (что лично для Бердяева было очень трудно) может привести к самому подножию Христова креста. Однако ни коллектив, ни страдающий Христос не являются материнскими символами (тогда как Родина у Лосева явно, почти пародийно-материнская). Но все же это не значит, что бердяевский идеал является не материнским. Поскольку Бердяев находится в плену у беспалого образа коллектива или традиционно сексистского образа Бога и Святой Троицы (Отец, Сын, Святой Дух), в его размышлениях нет никаких намеков на материнство.

Тем не менее, из личной религиозно-философской эволюции Бердяева вытекает, что он изначально представлял себе коллектив как материнский символ. Ранний Бердяев, характеризуя «недостаточное развитие личного начала в русской жизни», пишет: «Русский народ всегда любил жить в тепле коллектива, в какой-то растворенности в стихии земли, в лоне матери» [89].

Как считает молодой Бердяев, пример религии русских подтверждает это:

«Вселенский дух Христов, мужественный вселенский логос, пленен женственной национальной стихией, русской землей в ее языческой первородности. Так образовалась религия растворения в матери-земле, в коллективной национальной стихии, в животной теплоте» [90].

С точки зрения психоанализа, это поразительный материнский образ. Бердяев приписывает «плененному» русскому коллективу не просто женские, а именно специфически материнские качества. Религия в России — «это не столько религия Христа, сколько религия Богородицы, религия матери-земли, женского божества, освещающего плотский быт» [91]. Здесь Бердяев не только исторически точен, но и невольно полно проявляет свою собственную личность.

Даже в более поздних работах Бердяев по-прежнему периодически характеризует Бога в материнских терминах. Описывая творческий потенциал Богочеловека, Бердяев говорит:

«Идея Бога о человеке бесконечно выше традиционных ортодоксальных понятий о человеке, порожденных подавленным и суженным сознанием. Идея Бога есть величайшая человеческая идея. Идея человека есть величайшая Божья идея. Человек ждет рождения в нем Бога. Бог ждет рождения в Нем человека» [92].

Учитывая множественность этих рождений, трудно от делаться от мысли, что в конце концов Бог есть мать или что Бог-мужчина на самом деле является Богом-женщиной.

Интересно знать, думал ли Бердяев о своей матери в те экстатические моменты, когда он оказался брошенным в тюрьму? Как мы видели, он, конечно, испытывал чувство слияния с коллективом социал-демократов («единство с conununauti»). Но в самом контексте своих представлений он не определяет этот коллектив как материнский. Единственной вещью, которую он запомнил и которая содержала поразительный материнский образ, было высказывание важного чиновника, обращенное к нему и его соратникам в Киеве после ареста: «Ваша ошибка: вы не видите, что общественный процесс есть процесс органический, а не логический, и ребенок не может родиться раньше чем на девятом месяце» [93].

Стихотворение Блока: страдание начинается у материнской груди

Поэт Александр Блок (1880-1921), потрясенный страданием своих русских собратьев во время первой мировой войны, написал стихотворение, в котором совершенно ясно прочитывается: именно мать внушает своему ребенку мазохизм.

КОРШУН

Чертя за кругом плавный круг,

Над сонным лугом коршун кружит

И смотрит на пустынный луг.

— В избушке мать над сыном тужит

«На хлеба, на, на грудь, соси,

Расти, покорствуй, крест неси».

Идут века, шумит война,

Встает мятеж, горят деревни,

А ты всё та ж, моя страна,

В красе заплаканной и древней.

— Доколе матери тужить?

Доколе коршуну кружить? [94]

Несчастье в виде коршуна [95] кружит над лугом, подобно тому как мать «тужит» над своим сыном. Замечательная параллель между угрожающим коршуном и кормящей матерью повторяется и в последней строфе с помощью приема синтаксического параллелизма, когда архаичное «доколе» употребляется с конструкцией инфинитив — дательный падеж. Это наводит на мысль о том, что параллельные действия неизбежны, то есть дотоле мать обречена грустить, доколе коршун обречен кружить.

Но чем мать напоминает опасную хищную птицу? Вот какое историческое объяснение недавно предложила Е. Обухова. Блок был знаком с романом Дмитрия Мережковского «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи»; в нем есть такой эпизод: Леонардо во сне представляет себя ребенком, видит слетающего на него сверху коршуна, который начинает крыльями гладить ему губы. Наверное, Блок знал о том (возможно, из написанной Фрейдом статьи о Леонардо), что древнеегипетский иероглиф, обозначающий мать, имел вид коршуна [96].

Добавлю, что тему матери, обращающейся к ребенку, еще до Блока поднимал Николай Некрасов. Обычно некрасовские матери — образцовые страдалицы, которые часто учат своих детей терпению. В одном стихотворении мать, отдыхая от тяжелой работы во время «страды» (буквально — «времени страдания»), стоит над своим ребенком на поле:

Пой ему песню о вечном терпении,

Пой, терпеливая мать!.. [97].

Обычно мысль Некрасова такова: ты должен страдать как страдают все русские матери, как страдает сама мать Россия.

Этот исторический фон, о котором читатель Блока может и не знать, подкрепляет интуитивное ощущение, что парящий коршун олицетворяет что-то материнское. Но коршун налетает на пишу, в то время как мать сама предлагает ее. Она навязывает еду ребенку, насильно кормит ребенка (ударное «на» повторено трижды в одной строке).

Коршун ест свою добычу, в то время как ребенок «ест» мать. Эта симметрия примечательна. Психоаналитический опыт подсказывает [98], что «пожирание» ребенком матери может вызвать ответный параноидальный страх самому быть съеденным ею (ср. широко известный фольклорный образ бабы-яги, которая любит пожирать маленьких детей, или заговоры против матери, которая пьет