Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

В пословицах проглядывает определенная пассивность к фатализм. Община находится вне сомнений. Образы же ее членов жалки. Лес «клонится» к ней, общинники бессильны «спорить» с ней или противостоять ей, «голова» ее всегда в согласии с ней. Община может «побить» или даже распить, как распяли Христа, что является высшим образцом желанной жертвы для русского («Глас народа Христа распял»). Здесь следует упомянуть, что высказывание о распятии Христа — одно из тех, что завершает раздел сборника Даля, из которого я взял эти пословицы, а другое, с очень сходным смыслом, открывает его: «Глас народа — глас Божий». Очевидно, в подобное симметричное расположение Даль вкладывает особый смысл, а именно: глас общины — глас Бога Отца, который требует жертвы от своего Сына Христа. Таким образом, член общины — ребенок, в то время как персонифицированная община — родитель.

Иногда член общины сопротивляется ей, особенно если действия коллектива кажутся не очень разумными:

«Мир сутки стоял, небо подкоптил и разошелся».

«Народ глуп: все в кучу лезет».

«Мужик умен, да мир дурак» |57].

Эти высказывания наводят на мысль о некоторой степени «диссидентства» по отношению к воле коллектива, но такие проявления были не часты. В большинстве выражений из подборки Даля на эту тему подчинение предпочитается сопротивлению.

Покорность особенно очевидна в рекомендации подчиниться. Жить в общине — значит примириться с принижением до уровня собаки:

«С волками жить — по-волчьи выть».

«Вперед не забегай, а от своих не отставай».

«Хоть на заде, да в там же стаде. Отстал — сиротой стал» [58].

Последний пример показывает, что личность — ребенок, а община — родитель. Отделиться от общины — значит потерять родителя, стать сиротой (у русских считается, что ребенок становится сиротой при потере одного или обоих родителей). В этой психоаналитической характеристике мазохистского подчинения недостает одного момента — уточнения, какой именно из родителей — мать или отец — представляет общину.

Основной нравственный закон общинного менталитета может быть выражен в следующей формуле: если есть со мнение, то права община, а не человек. Скорее виновен человек, а не община. Или, если использовать образное выражение, которое приводили русские, объясняя эту серию пословиц, то получается, что «Община — Бог, человек — говно». Мазохистская ориентация тех, кто считает возможным приложить этот образ к себе, самоочевидна.

Даже смерть не так уж плоха, если она происходит в рамках общины (или в цепом на людях): «На миру [на людях, с людьми] и смерть красна» [59].

Возможно, эту позицию разделяли не все русские коллективисты, так же как и сопоставимое «Misery loves company» («Несчастье любит водить компанию») не обязательно отражает отношения большинства людей, говорящих на английском языке. Однако есть все же что-то особенное в том, как в русской пословице говорится о привязанности к компании. Английская поговорка не предполагает принятие несчастья, в то время как в русской выражено не что иное, как принятие смерти в рамках коллектива (Федотов говорит о «жажде уничтожения в коллективе» [60]). Человек смертен, но это не имеет значения, ибо коллектив, с которым он неразрывен, бессмертен. Погибнуть на глазах у всех — почетно.

Как всегда бывает с мазохизмом, личность каким-то образом привязана к некоему объекту, в данном случае к коллективу. Многочисленные поговорки свидетельствуют об идентификации членов группы с самой группой:

«С кем я, тем я».

«С кем живешь, тем и слывешь».

«Скажи, с кем ты знаком, и я скажу, кто ты таков».

«С кем хлеб-соль водишь, на того и походишь» [61].

Советский историк Борис Миронов как будто имел в виду эти пословицы, когда говорил следующее о русской крестьянской общине после отмены крепостного права:

«Хотя личная роль крестьянина зависела от его личных качеств и конкретных обстоятельств, процесс социализации и сильный социальный контроль, осуществляемый общиной, не допускали различия между личностью и группой: "я " крестьянина сливалось с общинным "мы". В результате, хотя и незаметно для самого крестьянина, происходило всеобъемлющее регулирование всей жизни крестьянина и воспроизводились (чаще бессознательно, чем сознательно) существующие общинные стереотипы и модели.

Важно отметить, что крестьянин не воспринимал это слияние с общиной как насилие над его личными правами, он не чувствовал себя порабощенным общиной. Так как ощущение “я" было недостаточно развито, отдельный крестьянин добровольно искал погружения в "мы " общины. Особенно ярким примером здесь может служить тот факт, что решения на сходе обычно принимались единогласно, и если единогласность была желательна, ее упорно старались достичь путем компромиссов и уговоров. Хотя слияние личности с коллективом могло означать насильственное подчинение меньшинства большинству, это было редким явлением... и крестьяне рассматривали подчинение насилию как случай чрезвычайный и нежелательный. Отношения между крестьянином и общиной можно назвать органичным, добровольным подчинением. Это подчинение охватывало социальную сферу, сферы политики, духовности, нравственности, вело к стандартизации нужд и интересов крестьянина» [62].

Это подчинение, конечно, было еще и психологическим, если использовать мысль самого Миронова: «я» крестьянина достигало «слияния» с общинным «мы» «чаще бессознательно, чем сознательно». Отдельные фрагмент работы Миронова читаются как психоаналитическое исследование психологии больших групп (ср. рассуждения психоаналитика Джеффри Горера о «чувстве причастности к большой группе», которое было характерно для членов коллективов как дореволюционного, так и советского коллектива [63], или утверждение Маргарет Мид о том, что мир усиливал «слияние личности в группе» [64]). Однако Миронов не уточняет, с кем можно отождествить «мы» на раннем этапе онтогенеза, и он не говорит определенно о том, что отношение личности к коллективу было мазохистским. Тем не менее, мазохизм подразумевается в формулировках Миронова (так же как он подразумевался в произведениях славянофилов об общине за век до этого); отдельный член общины не чувствовал себя порабощенным: насильственного подчинения личности общины не было, значит, оно было добровольным, его принимали, пусть даже и «бессознательно». Это подчинение было явно мазохистское.

Петр Аркадьевич Столыпин (1863-1911), российский премьер-министр и министр внутренних дел во время царствования Николая II, был инициатором аграрных реформ, направленных на повышение производительности сельского хозяйства и ослабление рабской зависимости крестьянина от общины. Столыпин и сторонники его реформ сделали реальным получение крестьянином земли в частную собственность. Эти меры были направлены на то, чтобы помочь многим крестьянам преодолеть не только страх потери общинной защиты [65], но и мазохистскую позицию по отношению к ней. Тем не менее, хотя почти треть крестьянских хозяйств получила право собственно сти на землю к концу периода 1906-1917 гг.