Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

кто поддается такой зависти, но иногда, как видно из последнего примера, завистник сам может быть вовлечен в акт мазохизма. Если, к примеру, завистливый крестьянин поджигает дом соседа, очень вероятно, что сгорит и его собственный, так как деревянные дома в деревнях стоят довольно тесно.

Мазохистская позиция по отношению к коллективу была не единственной причиной, удерживавшей индивида в России от того, чтобы «высовываться». В зависимости от ситуации были и другие причины. В частности, тот, кто хотел стать фермером в перестроечный и постсоветский период, обрекал себя на множество неразрешимых проблем. Где взять удобрения, семена, трактор и многое другое, что необходимо для занятия фермерством? Сколько средств выделить на скот? Какие культуры будут прибыльными, а каких следует избегать? Не изменится ли государственная политика в разгар сельскохозяйственных работ? И так далее и тому подобное, и это лишь часть тех проблем, которые приводит Хедрик Смит [27]. Но наличие факторов не психологического порядка еще не исключает психологических факторов, включая мазохизм. Когда в 1987 г. Смит спросил директора совхоза Дмитрия Стародубцева о том, почему предоставившиеся новые возможности аренды земли не находят адекватного спроса, его ответ имел любопытную психологическую форму.

«Вы понимаете, — сказал он, — землю у крестьян конфисковали еще в тридцатые, даже в двадцатые годы. Семьдесят лет назад. Поэтому новое поколение никогда не владело землей. Они не привыкли к земле. Они боятся ее. Она чужда им. Они хотят держать скот. Разводить животных — это хорошо. Но земли они боятся. Наши люди потеряли чувство хозяина земли» [28].

Этим образом «хозяина земли» Стародубцев, вероятно, бессознательно, ставит садомазохистский вопрос: если крестьяне не хозяева земли, то, может быть, они ее рабы? И учитывая материнское значение «земли», «матушки-земли», которое так характерно для русской традиции, по-видимому, Стародубцев предполагает, что будущие фермеры испытывают страх перед старым материнским образом. Позже я подробнее скажу об этом.

Постсоветская антимазохистская тенденция?

В настоящее время в России предпринимаются попытки уменьшить значение коллектива и подчеркнуть ценность личности. Психоаналитик Арон Белкин констатирует, что перестройка побудила людей выйти из прежнего «заторможенного, инфантильного состояния», чтобы «мыслить самостоятельно, познавать себя и окружение, самому оценивать отношение к историческому прошлому, к родной земле» [29]. Белкин считает, что психотерапия сама по себе способ на помочь отдельным людям, пережившим тоталитарную систему, приобрести чувство собственной свободы и внутренней независимости. Чтобы избавиться от «рабской психологии» (частью которой является мазохизм, хотя этого термина Белкин избегает), человеку нужно испытать то, что психоаналитики называют «свободными ассоциациями».

В период перестройки и в постсоветское время российская пресса постоянно употребляет термин «суверенитет личности». Эго знаменует глубокое изменение в человеческих взаимоотношениях в России. Само это выражение, тем не менее, использует метафору, построенную на идее коллектива: «суверенитет» является атрибутом государства. Лидия Графова в прекрасной статье в рубрике под тем же названием предлагает новые метафоры, обозначающие коллектив, пытаясь передать свое отвращение перед мазохизмом личности: «Не знаю, как вы, читатель, но лично я со стыдом обнаруживаю нечто тоталитарное в самой себе». Или: «Можем ли мы быть свободными от внутреннего рабства и страха?» И снова: «нечто тоталитарное» и «рабство» — категории, относящиеся к коллективу, а не к личности. Очевидно, что сама Графова имеет в виду независимое мышление личности, когда разъясняет метафору «суверенитет личности»: «подспудное желание советских людей (не только республик) — получить независимость» [30].

Советский психолог Борис Кочубей совершенно не двусмысленно и красноречиво заявил о важности личности в своей статье «Дождемся ли мы культа личности?», появившейся в конце 1990 года. По мнению Кочубея, социализм потерпел поражение в России, потому что интенсифицировал национальную изначально коллективную ментальность: «От недоразвития “я" в русской культуре мы перешли к полному подавлению “я" во имя “мы"».

После жалоб на «примитивный коллективизм» и тенденцию к «идентификации себя с группой» среди своих сограждан, Кочубей со всей определенностью заявляет. «Пора понять: нет ничего, кроме единичного, частного человека (того самого, кого называют мещанином и обывателем) с его маленьким счастьем и большим горем». Все остальное — партия, классы, национальность, правительство, Родина, само общество — существуют только для личности. Только в обществе, которое на первый план вы двигает личность, могут быть «разум и совесть» [31].

Несколько теоретических соображений

Что такое коллектив с точки зрения личности? Каким образом психоаналитики характеризуют сознание личности и его бессознательное отношение к коллективу?

С одной стороны, коллектив сам похож на личность, личность особую. Он тяготеет к персонификации, и такая персонификация нередко имеет материнскую природу. Используя язык семиотики, коллектив — это икона матери.

Русская культура дает много подтверждений подобному аналитическому взгляду: «мать Россия», «мать Москва», «мать Партия» и др. — самые очевидные примеры. Временами эта материнская метафора проявляет себя помимо самого коллектива как некая абстрактная сущность, как бы управляющая коллективом, например, «мать-идеология», которая руководит партией, или «мать-история», из которой следует извлекать уроки. Иногда материнская метафора употребляется в риторическом смысле, как у Дмитрия Лихачева, который старается показать как негативные, так и позитивные чувства по отношению к России:

«Делить территорию России так, как ее делят сейчас вновь образовавшиеся «независимые государства», можно только исключив память — культурную память, историческую память да и память родины, — независимо от того, как оценивать эту родину. Может быть, она была для многих мачехой, а не матерью, но она все же была» [32].

Другой пример предлагают Нина Катерли и Юрий Шмидт, распространяя материнскую персонификацию на партию. В одной из недавних публикаций в «Литературной газете» они утверждают, что враги демократии овладели искусством провокации: «Они всосали эту науку с молоком матери КПСС...» [33].

Вот как психиатр Арон Белкин раскрывает процесс при обретения ребенком в России покорности по отношению к коллективу:

«Едва научившись различать слова, мы уже слышим: “я"— последняя буква в алфавите. В нас с молоком матери впиталось убеждение, что какую-то ценность, просто значимость каждый из нас может иметь только как частица коллектива, неразличимая в общей массе» [34].

Так косвенным образом Белкин признает, что мазохистская позиция по отношению к коллективу происходит от раннего общения с матерью.

Если коллектив можно определить как материнский, тогда его члены — дети. «Все мы — дети России» — про возглашает заглавие одной из последних книг консервативного литературного критика Юрия Прокушева [35]. Словосочетание «дети России» относится также и к тем русским, которые живут