Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

сути, не было никакой частной собственности, кроме дома с приусадебным участком, хозяйственных построек, а у женщины — приданого. Обычный крестьянин в лучшем случае был временным арендатором, а не собственником земли. К тому же после освобождения крестьянин был обязан обрабатывать общественную землю, то есть пахотную землю, доходы с которой образовывали фонд для финансовой помощи безземельным вдовам, для платы пастухам, учителям, врачам, для взносов на дороги, мосты, ремонт церкви.

У общины были и свои преимущества. Члены ее, например, могли оказать помощь семье, попавшей в экстремальную ситуацию (например, отстроить сгоревшую избу, по мочь семье, пораженной болезнью и тд.; такая практика носила название «помочь») [45]. Полезное новшество, которое привносил один член общины, могло принести пользу всем (если большинство принимало это новшество). Крестьянская община давала также ощущение при частности к группе, солидарности (эта солидарность распространялась даже за рамки общины, например, если члены ее на время уезжали на заработки, «земляки» и среди рабочих в городах старались жить по соседству). Другим психологическим преимуществом общины было то, что отдельный член крестьянского коллектива мог в некоторых ситуациях переложить вину и ответственность за без нравственный поступок на коллектив.

Тем не менее, в обмен на некоторые преимущества, община удерживала сильную власть над своими членами. Некоторые даже утверждают, что община закрепощала крестьянина больше, нежели крепостник-землевладелец [46]. Конечно, крестьянин был гораздо сильнее привязан к общине, чем к землевладельцу. Здесь уместно привести типичный ответ крепостного на вопрос губернатора о том, будет ли он повиноваться своему хозяину: «Как мир, так и я». После двадцати пяти ударов березовыми розгами крестьянин отвечал то же самое [47].

Власть общины проявлялась во многих сферах. Не без основания Леруа-Больё говорит о «деспотизме общины» [48]. Община распределяла наделы каждому хозяйству. Она же определяла, сколько податей нужно платить каждому хозяйству (отдельные крестьяне часто жаловались, что им приходится платить более высокие подати, чем нерадивым крестьянам, например, пьяницам) [49]. Она определяла, кто из молодых людей пойдет в армию. В некоторых случаях она могла воспрепятствовать выделению малой семьи в отдельное хозяйство. Разнообразными средствами она могла заставить крестьян участвовать в «помочи» [50]. Она могла также принудить отдельного общинника участвовать в новом сельскохозяйственном мероприятии, например в осушении болот, или могла запретить от дельному крестьянину вводить аграрные новшества [51]. Она могла публично пристыдить или приструнить любого члена общины, который нарушил порядок. Она разрешала крестьянину получить паспорт, необходимый для проживания где-нибудь за пределами общины (внутреннее паспортное регулирование потом превратилось в советскую систему прописки). Община могла даже вмешаться во внутри семейные отношения. Например, обладающий большой властью глава большой семьи («большак») мог быть смещен, если его семья не выполняла своих обязательств (если, на пример, он пропивал общую семейную собственность) [52].

То, что традиционный крестьянский коллектив мог публично предать позору своего члена, является ярким свидетельством власти коллектива над личностью. Среди много численных примеров власти общины, приведенных Кристин Воробек, есть и такой:

«В 1887 году в деревне Языково Петровского уезда Саратовской губернии были измазаны дегтем ворота домов двух девушек на выданье [это означало, что они имели добрачные половые связи]. Родители девушек сообщили сельскому сходу, что они подозревают трех других деревенских девушек, с которыми их дочери находились в ссоре по поводу ухажеров. Так как все знали об этой ссоре, сход объявил родителей девушек, совершивших проступок, ответственными за действия их дочерей и велел им угостить сход водкой на сумму 15 рублей. Более того, всех провинившихся девушек публично опозорили, обвязав их шеи веревками, пропитанными дегтем. Затем толпа подвела их к испачканным воротам и заставила поцеловать их. Такое публичное унижение очень снизило шансы обидчиц на удачное замужество» [53].

В этих приемах «ритуального хулиганства» (charivaris) прослеживается два вида принуждения личности коллективом. Во-первых, коллектив берет на себя обязанность регулировать сексуальную жизнь женщины. Очевидно, сексуальное поведение женщины не являлось только ее личным делом. В случае добрачных половых связей она и вся ее семья могут быть опозорены в глазах коллектива (в то время как это не случалось с мужчиной и его семьей, хотя были случаи, когда коллектив принуждал парня жениться на девушке, которая ждала от него ребенка). Во- вторых, коллектив мог наказать тех, кто ловлю обвинил женщину в нарушении предписанных коллективом правил сексуального поведения. В результате это могло унизить тех, кто сам пытался унизить других, и тем самым неблагоприятно сказаться на их будущей жизни в коллективе. Вероятно, что редко кто сопротивлялся или открыто не принимал унижения, определенного ему коллективом.

Подобные приемы ритуального хулиганства нередко применялись против мелких воришек. Часто провинившийся должен был угощать всех собравшихся водкой или вином, что как бы примиряло личность с коллективом. В случае более серьезных проступков — таких, как кража лошадей, подозреваемого могли пытать или толпа избивала его до смерти. Обвиненных в колдовстве и наведении порчи толпа могла просто растерзать [54].

Множество поговорок свидетельствует о той психологи ческой власти или, вернее, о том ощущении этой власти, которой обладал над личностью традиционный крестьянский коллектив. В действительности они выражают смирение, хотя и неохотное, перед всемогущим коллективом:

«Что мир порядил, то Бог рассудил».

«Как мир захочет [рассудит, порядит, поставит, поволит, приговорит, положит] — то мирская воля».

«Мир заревет, так лесы стонут [лес клонится]».

«Где у мира рука, там моя голова».

«Мир несудим, а мирян бьют».

«Мир с ума сойдет — на цель не посадишь».

«Кто больше мира будет? С миром не поспоришь».

«Мирская шея туга, тянется, да не рвется».

«Никакой мирянин от мира не прочь».

«Глас народа Христа предал [распял]» [55].

Все эти примеры наталкивают на мысль о том, что коллектив понимается как личность. Он имеет собственную «волю». У него есть такие части тела, как рука, которая правит, шея, которая туга. Он способен на человеческие проявления: хочет, судит, рядит, решает, приговаривает, ревет, сходит с ума и тл. По сути, пословицы придают общине человеческий облик.

В пословицах может быть и открыто указано на то, что община — это человек. Положительная ее оценка заложена в следующем примере: «Мир — велик человек».

Однако есть пословицы и с отрицательным оттенком: «Мир — насильник [разоритель]» [56].

Из этих противоположных примеров, приведенных А.А. Риттихом, ясно, что крестьянин имел двойственное отношение к персонифицированной общине.

Человек-община требует подчинения от реальных людей — своих членов. И они идут на это, подчиняются.