Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

И хотя я не знаю, что значит «снова», то есть «снова сейчас», но сейчас вспоминается или воображается множественность актов: я вдруг просыпаюсь, и затем не замечаю, как засыпаю, и сплю, и снова вдруг просыпаюсь и дальше так же. Всё это в воспоминании, потому что сейчас одно и не уходит — я ухожу от него в сон. И что меня сейчас особенно мучит — то, что я мог совершить во много раз больше жертв, и не совершил, и не совершил последней: отдать все свои прихоти, всё время бодрствовать и, значит, бодрствовать при маме и с мамой.

А я отвлекался, слабел и засыпал.

В-четвертых. Вот ясное бодрствование: в острой боли. Вот другое состояние: сейчас, когда я всё это вспоминаю и говорю Тебе. Вот еще состояние: когда я писал раньше, например ТФТ. При этом как будто что-то проходило передо мною или через меня, а я был в стороне, смотрел и удивлялся. Первое состояние — я. Второе — я перед Тобою, третье, может, Ты передо мною. Вот еще состояние: я читаю, по поводу прочитанного приходят мысли, иногда я их записываю. Бодрствую ли я при этом? Или это только автоматизм привычной мысли? Но мысль о Тебе не должна стать привычной, она всегда должна быть новой, как сейчас, и иногда страшной.

Дай мне постоянное бодрствование и бдение, разреши мои сомнения, дай мне второй знак, знак Фомы.

Ин. 15:9. Как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей.

Ин. 15:13. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

30 декабря. Сопутствующая причина абсолютно индивидуальная, единственная.

Антиномия: 1. Всякая сопутствующая причина, если чистая, то абсолютно индивидуальная, личная, единственная, причем духовная — ноуменальная. При этом всякая сопутствующая причина если чистая и абсолютная, то ноуменальная и единственная.

2. Но если она единственная, то исключает всякую другую сопутствующую причину, иначе не будет единственной. Антиномия здесь в том, что я должен любить, и не легально, а экзистенциально, каждого своего ближнего, то есть каждый должен быть единственным, но единственный исключает всех других, то есть такую же любовь к другим. Одинаковая же любовь ко всем — только легальность, то есть равнодушие. Основание этой антиномии в Самом Христе; у Него был любимый ученик. Он требовал к Себе, именно как к человеку, а не только к Богу, единственного отношения: нищих всегда будете иметь при себе, а Меня не всегда. Теперь я обращаюсь к основанию моего стержня жизни, к моей лестнице Иакова.

Во-первых, это основание было моей плотью и кровью — мамой.

Во-вторых, страдание — это стало и моим страданием. Это была уже боль бытия, абсолютно индивидуальная, личная, ее и моя, и одновременно онтологическая, ноуменальная и религиозная.

В-третьих, подъемы и падения. Это и есть индивидуальность и боль, и было абсолютно единственным откровением, и личным, и метафизическим, и религиозным, так же как и страдание.

В-четвертых, некоторая мудрость и индивидуальный оттенок мудрости. Этот оттенок, может, и есть сама мудрость и святость. Проявлялось это не только прямо, но, что может быть еще важнее, косвенно, причем особенно в последние годы: в языке, в словах, иногда в словообразованиях. Однажды я выпил и в разговоре с мамой слишком часто употреблял слово «я». Мама сказала мне: что ты всё якаешь. Не якай. Этот индивидуальный, личный оттенок — главное, в нем оправдание всего и было оправданием моей жизни. Оттенок ее жизни-мысли обладал силой выходить за свои пределы, переходил на меня и обратно отражался от меня на нее — это ноуменальная любовь — абсолютность личного духовного состояния, ставшего ноуменальным взаимодействием.

31 декабря. Конец последнего года жизни, теперь — житие. Но пока и его еще нет, пока не будет второго знака, какой-то пустой промежуток между жизнью, которой уже нет, и житием, которого еще нет. С весны 1960 г. три с половиной года я жил в ожидании этого страшного времени. Но сколько еще будет продолжаться пустой промежуток. Научи меня, Господи, дай силу в боли, дай второй знак, знак Фомы.

Все дни должны быть одинаковые, один как другой, и отличаться только внутренними признаками, то есть внутренним состоянием. А сегодня условно особенный день, так как в 12 ч. ночи условное начало нового года. И то, что сегодня особенно тяжело из-за этой условности, пусть будет и каждый день. Дай мне постоянную боль и жало в плоть, силу в боли и знак Фомы.

1964

16 января. Вчера было очень нехорошо, и жало в плоть, и какое-то унылое окружение жала, и полная безысходность. Причины: 1. Накануне читал не только Введенского, но и свое, и, кажется, произвело впечатление. Говорил не только глупое, но и умное. Было много людей: М., Орловы, Саша [Утешев]. 2. Получил верстку своего перевода и работал, а мамы при этом не было. Она бы радовалась, потому что понимала, что нельзя расплываться в самочувствии и слабости духа. Настоящее созерцание — не расплывание в самочувствии и не самочувствие. 3. Кажется, есть какой-то круговорот и некоторая закономерность в постепенном нарастании боли, доходящей до максимума и потом спадающей до следующей волны. Вот этой закономерности — естественности волн боли я и побоялся, когда мне был первый знак, и, кажется, напрасно побоялся. Потому что естественное спадение наступает после ночного сна, а тогда это было под вечер, вдруг и в состоянии бодрствования {после Т.}. Уже позавчера, когда они пришли, боль приближалась к максимуму, а вчера достигла максимума. Первые две причины создали только нудное, унылое и безысходное окружение. Я забыл еще одну причину. Пост, как и всякое ограничение, которое я налагаю на себя, должен быть добровольным. Просто еда должна стать невкусной и всё, от чего я отказываюсь, — неинтересным. Тогда объект интенции как бы исчезает, а вместе с ним и сама интенция — нетрудно отказаться от того, что стало для меня ничем. Есть ли здесь моя заслуга? Кажется, нет. Освобождение от интенции приходит, например, в молитве. Непосредственно ли Бог по моей молитве освобождает меня от интенции или мое благоговение? Но и во втором случае, мне кажется, Объект благоговения становится Субъектом исключения моей интенции. Так вот, вчера, на подъеме болевой волны, было очень нехорошо, и я нарушил одно из добровольных ограничений. Не потому что надо было или чего-либо хотелось, наоборот, потому что мне ничего не хотелось. Это от слабости духа, и стало еще хуже. Ограничить себя мне очень легко: стоит актуально вспомнить маму, то есть ясно,