Стервочка Лиса - Лана Муар

Заглянув в спальню, я окончательно превращаюсь в Чеширского кота и вхожу в нее, едва ли не порхая.

– С добрым утром, господин Лисовский. Ваш персональный завтрак в постель с маленьким бонусом. Давай усаживайся поудобнее и не смотри на меня такими голодными глазами, – предупреждающе произношу я. – Вика сказала нельзя, значит нельзя. Потерпишь.

– И давно ты ее слушать начала? – огорченно спрашивает Елисей.

– А вот как ты начал всякой дрянью колоться, так и начала. Мог спасибо сказать, что я тебе кофе принесла.

– Спасибо. Но если честно, я на другой бонус рассчитывал.

– Ага, сейчас. Лопай и не выпендривайся, – опустив поднос на колени Елисея, я залезаю в постель, устраиваюсь у него под боком и нагло ворую одну гренку. – У меня моська всеми цветами радуги цветет, а у тебя одно на уме. Не стыдно?

– Ни капли, – хмыкает он и жмурится мартовским котом, поднося кружку с кофе к носу. – И вообще, это моя прерогатива тебе завтрак в постель носить. Я к хорошему быстро привыкаю, а ты со мной лентяем что потом делать будешь?

– Не знаю. Что-нибудь обязательно придумаю. Ешь, кому говорю!

Он рычит, я фыркаю в ответ, а нам одним понятная милота всего происходящего начинает зашкаливать. Мы оба улыбаемся, хрустим гренками и вроде невзначай касаемся друг друга, то провоцируя на ответное прикосновение, то просто поглаживая, будто подростки, которых в любой момент могут поймать и потом обязательно настучат за такие шалости по головам. Злыдня-фей Лиховецкий, науськаный Викторией Александровной, уже дважды проходил мимо приоткрытой двери вроде как с обходом, а по факту бдил, чтобы ни один из нас не решил сорвать процесс восстановления сил и здоровья босса. Меня такое «внимание» вымораживало до бесячки, поэтому, после окончания совместного завтрака, я встала, переставила поднос на тумбочку и поскакала в ванную за перекисью и аптечкой, а на обратном пути взяла и закрыла дверь буквально перед носом зашедшего на новый круг бдителя:

– У нас процедуры! – прорычала ему и посмотрела на захохотавшего Елисея. – Смешно, да? Давай уже поправляйся быстрее, а. Никакого спокойствия и личной жизни.

– И после этого ты мне говоришь, что только я думаю об одном? – включил он обиженку, улыбаясь от уха до уха, и, когда я кивнула, понизив голос, произнес. – Я ещё возможно день протяну, а потом гарантированно сорвусь. Может, нам стоит временно разбежаться по разным комнатам? Для твоей безопасности.

– Угу. Обойдешься. О своей безопасности лучше подумай, – я похлопала по краю кровати, чтобы Елисей пересел, и начала утреннюю обработку швов. – Как будто я по тебе не соскучилась.

– Прямо уж и соскучилась? – спросил он, проводя кончиками пальцев по моему бедру.

– Господин Лисовский, вы бы грабли свои попридержали! Я тебе медицинскую помощь оказывать пытаюсь, а ты меня отвлекаешь!

– Так тоже сильно отвлекаю? – прикосновения стали гораздо ощутимее и в разы приятнее.

– Представь себе! Кабанюша, блин! – я грозно посмотрела на Елисея и покачала пальцем. – Руки убрал от моей задницы!

– Иначе что?

– Привяжу к кровати и…

– Продолжай, – прохрипел он, проводя по моим ягодицам уже ладонью.

– И…

– И?

– Ну Вика же просила потерпеть, – прошептала я, прикрывая глаза и сжимая бутылочку с перекисью. Нежные поглаживания неторопливо сместились ко мне на живот и прошлись по границе трусиков, оттягивая резинку вниз так медленно, будто спрашивая разрешения. – Ну нельзя же… Я же тоже очень хочу… Правда-правда, очень. Кабанюшечка, ну потерпи, пожалуйста ещё чуточку.

Как же тяжело это говорить, когда тело изнывает и умоляет прыгнуть в такие желанные объятия, отдаться на растерзание голодным губам… Но нельзя. Правда нельзя. Я чувствовала, что его вело, пока он нес меня к дому, так и не выпустив из своих рук ни на мгновение. Слышала, как хрипит и тяжело дышит, поднимаясь по лестнице. И видела, что с ним случилось, когда поставил меня на ноги, перешагнув порог.

– Ты дома. Наконец-то, мы дома, Забава. Теперь все будет хорошо. Больше никто тебя не обидит. Никто, – выдохнул, делая шаг в сторону дивана, и, не дойдя до него, рухнул как подкошенный. Словно кто-то щелкнул выключателем и в одну секунду отобрал у Елисея все силы.

Как же я тогда закричала… Как перепугалась, что его ранили, а он мне ничего не сказал, чтобы не расстраивать. Только потом, когда Виктория рассказала, что это последствия от дряни, которую Елисей вколол себе, чтобы найти меня, когда увидела стойку капельницы, стоящую у дивана и спокойные, а не суетливые, движения женщины, страх снова потерять его начал медленно отступать. Глупый… Какой же он у меня все таки глупый и невероятный…

Я чувствую, как тяжело Елисею дается убрать ладонь с моего живота и смиренно опустить ее на постель. Вижу, что ему гораздо лучше, чем вчера и позавчера, но не хочу рисковать.

– Еще пару дней потерпи, и, если Вика скажет, что можно, тогда я сама тебя изнасилую. Обещаю, – шепчу ему в губы, касаясь их буквально на мгновение.

Задержись я чуть дольше, и мои бабочки толкнут меня вперёд. Они уже барабанят крылышками, воют, требуют, умоляют поцеловать ещё разочек, чтобы унять разгорающийся пожар внизу живота, но нет. Я знаю, что потом уже ни за что не остановлюсь и одним поцелуем не ограничусь. Поэтому запахиваю халат плотнее, чтобы невзначай не задеть горящей от прикосновений кожей ноги Елисея и стараюсь не смотреть на его губы и руки. Пытаюсь не думать о всем том безумии эмоций, которого лишаю нас обоих и сосредотачиваюсь на обработке швов. Только каждый раз, как отрезаю новый кусочек пластыря, невольно бросаю взгляд из-под ресниц на свое нахмурившееся чудо и, прилепив последний, вздыхаю:

– Как же я соскучилась по твоим поцелуям… Чье лежбище будем устраивать сегодня?

– Как на счет тюленей? Мамонт из тебя вчера, честно говоря, такой себе вышел – ни бивней, ни шерсти, – Елисей улыбается, а я строю обиженную моську и хмурю брови. – Не дуйся, не твое это мамонтом быть. Да и на охотника на мамонтов ты не очень тянешь, хотя я бы тебе сдался.

– Принимается, – киваю и добавляю, прыская от смеха, – тюлень.

Пока я наношу на свою «расцветающую прелесть» на лице крем от синяков, Елисей перекладывает подушки на кровати-лежбище так, чтобы мы смогли на ближайший час, пока впитывается крем, превратиться в двух тюленей и понежиться в объятиях друг друга. Уже без халата юркаю в плен любимых рук и прикрываю глаза, растворяясь в блаженстве. Пальцы одной руки неторопливо рисуют какой-то замысловатый узор у меня на спине, а другой играют с прядкой волос. Я смеюсь, когда он щекочет ею кончик моего носа, и, фыркнув, прячу лицо, уткнувшись им в грудь Елисея. Несколько минут лежу так и набравшись смелости спрашиваю то, о чем оба старательно не говорим:

– Я очень косячный тюлень, да?

– Не без этого, Забава. Вот объясни мне, что ты там забыла? Как можно было одной, никого не предупредив, ехать к Селезневу. Я же тебе говорил, что он ФСБшник?

– Говорил, – вздыхаю я. – Я подумала, что он меня не узнает.

– Глупенькая… Как ты вообще на него вышла?

– Увидела у Лайка и Твиксов на зажимах такой же узор, как на печатке, и попросила найти всех с похожими украшениями.

– О-о-о, тогда забираю свои слова на счет глупенькой обратно, – хмыкает он, – Просто и гениально. Умничка моя. Только давай договоримся, что впредь все проблемы решаю я. И это не обсуждается.

– А если…

– Без если, Забава. Никакие «если» не принимаются и не рассматриваются. Кто из нас двоих мужчина, я или ты?

– Конечно же ты, я разве с этим спорю? – я приподнимаюсь и заглядываю в глаза Елисея. – Только если с тобой что-то произойдет, то…

– Во-первых, со мной больше ничего такого не произойдет – вопрос закрыт. И во-вторых, если даже и случится, то для этого есть Лиховецкий и его ребята. Тебе самой лезть в пекло не обязательно, и уж тем более не стоит хвататься за ствол и ломиться крошить всех налево и направо. Договорились?

Виновато опустив глаза, киваю, и замершие на спине пальцы Елисея снова начинают выписывать узоры, а макушки