Книги и их создатели. Печатники, издатели и мечтатели, которые открыли книжное дело - Адам Смит

«работая в одиночестве и зное, из-за которого для правильной консистенции бумагу приходилось еще и смачивать», Кунард начала чувствовать себя настоящей печатницей. Ближе к Рождеству 1928 года, когда «Перонник Глупец» был уже почти закончен, к ней присоединился ее новый любовник, американский негр и джазовый пианист Генри Краудер. Познакомились они в 1927 году в Венеции, когда Краудер играл с ансамблем Eddie South’s Alabamians в гостинице Luna. Кунард рассказывала — не очень убедительно, — что он в молодости работал на американской почте, поэтому особенно ловко упаковывал и доставлял ее книги («Шнурок и бумага летали в его умелых руках») и вообще оказался «незаменимым человеком для Hours Press по дюжине причин». Воспоминания Кунард об этих временах обаятельно хаотичны, в них чувствуется, что проект держался лишь благодаря ее решимости и остроте ума. «Один день»[108] Нормана Дугласа оказался таким длинным, что Генри был отправлен в Париж докупить литер. Вернулся он с тяжелыми свинцовыми буквами; всю дорогу он опасался, что не выдержит подвеска.

На самом деле Краудеру предстоит сыграть более глубокую роль, познакомив Кунард с политикой расовой дискриминации, и тем самым побудить ее создать антологию «Негр» (она посвятит этот том ему). В мемуарах «Так чудесно все и было?»[109], написанных в 1930-е, но опубликованных только в 1987 году, Краудер вспоминает: «Меня изумило полное невежество Нэнси в этих вопросах, но она заинтересовалась и очень хотела все знать». Краудер помогал Кунард и в Hours Press. Среди текстов, которые ему довелось набирать, был «Блудоскоп» Беккета. Когда он не работал у станка и не рассказывал «о негритянских писателях <…> и о том, где ей заполучить книги про них и произведения их авторства», он упражнялся на фортепиано в главном доме. «Под плывущие из окна переливы “Рапсодии в стиле блюз” Гершвина, то гремящие и драматические, то романтичные и протяжные, первая книга Hours Press была закончена».

В Париже «Перонник Глупец» получил бледно-синюю тканевую обложку. Кунард осталась недовольна переплетчиками — ей не понравились позолоченные буквы заголовка, — но у нее получилось уложиться в срок. К Рождеству 1928 года вышли 200 экземпляров, все с подписью Мура, плюс еще 25 для автора и обозревателей.

Дизайном обложек занимались Ман Рэй, Ив Танги, новозеландский художник и кинематографист Лен Лай, Эллиотт Сибрук и другие авторы. Среди ранних изданий были произведения, принадлежавшие не только представителям предыдущего поколения писателей, например Муру и Артуру Саймонсу, но и знаменитым современникам. Так, в 1930 году вышел «Черновик Песни XXX»[110] Эзры Паунда (на самом деле из-за текста в 142 страницы длиной его печатала коммерческая типография); в 1929 году — «Один день» Нормана Дугласа, рассказ о дне, проведенном в блужданиях по Афинам; в 1930 году — «Стихи» Роя Кэмпбелла; в 1930 году — «Еще десять стихотворений»[111] Роберта Грейвса; а также, в 1929 году, La Chasse au Snark — французский перевод «Охоты на Снарка» Льюиса Кэрролла, выполненный Луи Арагоном. К ним присоединялись новые голоса, которые открыла или продвигала сама Кунард как печатник и издатель. Это, например, Уолтер Лоуэнфелс, Гарольд Актон, Лора Райдинг, Сэмюэл Беккет и чилийский художник Альваро Гевара. Если говорить о последнем, Эзра Паунд удостоил его «поэму-фреску» «Святой Георгий в Силене» очень типичной для себя похвалой. Он обожал ее «за простое неведение обо всех критериях английского стихосложения». Ученый Хью Форд, обожатель и защитник Кунард, отмечает, что в разнообразии последних трех книг, напечатанных издательством, можно уловить определяющие черты ее личности. «Слова» Боба Брауна — это радикальный эксперимент с оформлением стихотворного произведения (изначально автор хотел, чтобы книгу набирали не только крупными шрифтом в 16 точек, но и шрифтом до того маленьким, чтобы его невозможно было бы прочесть, однако такая микроскопичность оказалась недостижимой). «Переоценка непристойности»[112] Хэвлока Эллиса — это сопротивление цензуре и лицемерию. «Говорящая сосна»[113] Джорджа Мура — записанный на двух страницах обрывок сна, короткий, причудливый и захватывающий.

С 1928 по 1931 год Hours Press выпустило в общей сложности 24 книги, все — ручного набора. Тиражи обычно составляли 150–200 экземпляров. Они снабжались автографом и предлагались к покупке за 1 фунт и 10 шиллингов. Иногда книги печатали в сельском Реанвиле, иногда — на Монпарнасе, в доме 15 на узкой улочке Рю-Генего, куда Кунард перевезла станок зимой 1930 года. Это было маленькое помещение рядом с Сеной, недалеко от Сюрреалистической галереи. На полу, покрытом черно-белой плиткой, стояли леопардовый диван и большой письменный стол в стиле Буль, который принадлежал еще сэру Бичу. Все это украшали картины Миро и африканские скульптуры. «В мастерской царила атмосфера истерики, — отмечал Гарольд Актон. — Печатный станок будто метался в пароксизмах, и все остальное тоже, казалось, вот-вот выйдет из-под контроля».

Hogarth Press четы Вулф приносила свободу, потому что, как и другие маленькие типографии, позволяла владельцам печатать собственные работы. Вирджиния обижалась, что приходилось полагаться в качестве издателя на своего неполнородного брата Джеральда Дакворта, который «не отличил бы книгу от улья». А 22 сентября 1915 года Вулф писала в дневнике: «Я единственная в Англии женщина, вольная писать, что ей нравится». У Кунард не было цели публиковать в Hours Press свои произведения, однако типография всецело отражала ее личность и устремления. Получалась та же самопубликация, просто не в традиционном понимании этого слова. Мы видим ее в издании произведений друзей и любовников, в литературно-эстетической свежести многих ее книг (как содержания, так и внешнего облика), а также в ее желании, принимавшем разные формы на разных стадиях жизни, помогать талантливым людям обрести голос. (Ричард Олдингтон уловил искаженную версию этого порыва, когда создавал отталкивающий образ своей бывшей подруги в рассказе «Повержена во прах»[114]: «Ей нравились поэты, которых никто не читал; художники, не продавшие за всю жизнь ни одного полотна; музыканты, вынужденные играть в ресторанах».) Ни одна публикация не воплотила эту черту лучше, чем сборник стихотворений 1930 года «Генри-Музыка»[115]. Краудер положил стихи на джазовую фортепианную музыку, когда в августе того же года вместе с Кунард посетил опаленную солнцем Юго-Западную Францию. Они остановились в крохотной деревушке Крес, в комнатах, «где, может быть, никто не жил полвека». Арендная плата составляла 1 фунт в месяц. Маленькое пианино взяли напрокат в близлежащем городке Мартель. Его привезли, пугая местных зевак, в фермерской телеге, запряженной быками, и Краудер начал импровизировать на тему стихотворений Кунард, Беккета, Олдингтона, Лоуэнфелса и Актона. Специально для этого случая что-то написал только Беккет — все остальное было выбрано из уже имеющегося, — и, возможно, потому его имя втиснуто на обложку. Свое стихотворение «От единственного поэта сияющей блуднице (Генри Краудеру для пения)»[116] он создал на террасе кафе of Le Dôme на Монпарнасе. Смешивая пренебрежение с одобрением, критик Лоренс Харви называет его одним из лучших выброшенных за борт стихов Беккета.

«Ночи были