В тени королев. Истории из жизни двора Тюдоров - Элисон Уэйр

Сельская идиллия продолжалась недолго. На Рождество меня вызвали к принцессе Марии в качестве главной дамы ее личных покоев. Моя роль состояла в том, чтобы быть ее первейшей компаньонкой. Перспектива эта меня обрадовала, но все же покидать тетушку было грустно. Печаль моя улетучилась, признаюсь в этом с сожалением, когда из Гринвича прибыла повозка, нагруженная восхитительными платьями и другой одеждой. Король решил, что, учитывая мою новую роль при дворе принцессы Марии, меня следует снабдить соответствующим гардеробом. Как я вертелась перед зеркалом, примеряя платье из алого бархата на подкладке из золотой парчи поверх киртла из алого бархата; атласную ночную сорочку с опушкой из кроличьего меха, черную накидку с атласными вставками… Там была кайма для украшения лифа платьев или головных уборов, батистовые сорочки, носовые платки, халаты и два французских капора из черного бархата. Мой дядя, наверное, потратил целое состояние!

И вот, великолепно снаряженная, я отправилась на Рождество ко двору, поплакав при расставании с французской королевой и моими кузенами. Вскоре я попала в круговерть веселья и праздничных торжеств, наслаждалась своим высоким статусом племянницы короля и купалась в восхищении молодых придворных кавалеров; мне уже исполнилось пятнадцать, и я вполне созрела для ухаживаний.

Новый год принес с собой мрачные события. Король потребовал, чтобы парламент и духовенство признали его верховным главой Церкви Англии. Это был первый шаг к вечному разрыву с папой. Тем летом он расстался с королевой Екатериной и отослал ее от двора. К тому времени я уже крепко сдружилась со своей новой госпожой, принцессой Марией, которая была всего на пять месяцев младше меня. В те трудные месяцы мне все чаще приходилось утешать ее. Встретить более милую и добрую девушку – о таком и мечтать было нельзя, и я сильно печалилась, видя ее столь несчастной. У нас было много общего, мы обе знали, каково это, когда твои родители враждуют. Обеих отцы забрали у матерей. Нас объединяла глубокая вера, и мы постоянно молились о том, чтобы король примирился с папой. Но с течением времени надежд оставалось все меньше.

Осенью дядя прислал мне еще больше дорогих нарядов, и мы с Марией часами увлеченно примеряли мои новые платья, хотя ей, маленькой и худенькой от постоянных тревог и переживаний, они были велики. Я очень жалела Марию и делала все возможное, чтобы развеселить и подбодрить ее. Втайне я порицала дядю за то, как он обошелся с королевой. Но внешне никак этого не проявляла, понимая, что разумнее держать язык за зубами и не встревать в спорные дела. Мне было нужно сохранить симпатию и высокое мнение короля. Я надеялась, что он организует для меня хороший брак.

В том году король прислал мне и Марии деньги, чтобы мы могли развлечься на Рождество. Отсутствие приглашения ко двору разочаровало меня, но, вероятно, так было лучше, потому что там всем заправляла Болейн, а Мария страстно ее ненавидела. Мы проводили время, играя в прятки и в карты или музицируя.

Следующей весной Мария безутешно плакала, когда мы узнали, что архиепископ Томас Кранмер признал брак ее матери недействительным, а саму Марию объявил бастардом. В еще больший ужас ее привело известие о женитьбе отца на Болейн, ждавшей ребенка. Мне довелось стать свидетельницей того, как Мария часами рыдала и стенала, и я заливалась слезами вместе с ней, еще более обильными после сообщения о смерти моей тетушки, королевы французов. Ее смерть сделала меня второй леди в королевстве после Болейн, но я чувствовала себя опустошенной.

В сентябре 1533 года мы с Марией тайно ликовали, узнав, что Болейн родила не долгожданного сына и наследника, а дочь Елизавету. Мария упорно не желала отрешаться от титула принцессы, а также резко отвергла требование признать Елизавету наследницей их отца, а свою мать – вдовствующей принцессой Уэльской; не соглашалась она и с тем, что брак ее матери был кровосмесительным и незаконным. Король пришел в ярость и отомстил тем, что урезал ее двор. Мне позволили остаться, но ненадолго. К декабрю мой дядя был уже настолько раздосадован, по его выражению, «упрямством Марии», что распустил всех ее слуг, а саму бунтарку отправил в Хэтфилд служить новой сводной сестре. Мне сказали – будто тем оказывали великую честь, – что я могу находиться при Елизавете, когда ее привезут ко двору, потому что именно туда я была обязана явиться. Король назначил меня придворной дамой Болейн.

Ехать мне, разумеется, не хотелось, как и служить этой твари, ставшей причиной всех бед Марии. Я понимала, что хранить верность им обеим мне будет очень трудно. Однако выбирать не приходилось. Я зависела от доброты и щедрот дядюшки, а значит, чтобы сохранить его милость, мне нужно было проявить дружелюбие к новой королеве. Оставалось лишь молиться о том, чтобы Мария поняла меня.

Болейн приняла меня прохладно; она не доверяла мне из-за моей прежней близости с принцессой. Нас обеих не сильно радовало сложившееся положение, но мы постарались обратить его себе на пользу. Дядя радовался, видя, как хорошо мы ладим.

Я не могла постичь, что он нашел в этой Болейн. Если присмотреться, она была желтолица и вовсе не красива. Да, она обладала острым умом, этого у нее не отнимешь, и жутко любила флиртовать. Однако было ясно, что ее уловки не всегда достигают эффекта, который она рассчитывала произвести на своего супруга. Иногда он отвечал на них поцелуями и ласками, а случалось, холодно отстранял ее от себя и напоминал, что такие вольности не к лицу королеве. Она смеялась, но глаза выдавали ее. Эту женщину терзал страх. Она непременно должна родить королю сына – только так она привяжет его к себе, и тогда ей будут не страшны козни врагов. Я уверена, новая королева понимала, что без любви короля она ничто.

Со мной обращались, как с дочерью короля, у меня была собственная свита. Мать вспомнила обо мне впервые за несколько лет и написала Болейн – поблагодарила за то, что та нашла для меня место, и приветствовала ее как свою дражайшую сестру. Меня тошнило, но я изображала, что новая госпожа мне нравится.

Не скажу, что в то время я была несчастна. При дворе ко мне все относились с симпатией или даже любили. Имперский посол при обращении величал меня принцессой Шотландской, что вызывало у меня улыбку, потому как я не была ни принцессой