Александр Пушкин. Покой и воля - Сергей Владимирович Сурин

это примерно один и тот же порядок допустимого (если мы уверены, что представляем допустимое в то время)? Конечно, то, что нашептывал Пушкин в уши замужних женщин, было поэтичным, а каламбуры Дантеса выглядят грубыми и казарменными – но тут нет ничего удивительного: Жорж не поэт. Может, Пушкину просто повезло, что те одесские мужья не были слишком ревнивыми и им было чем заняться (один был занят ежедневной административно-управленческой работой, другой – операциями по экспорту пшеницы)?

«Отелло от природы не ревнив, – утверждал Пушкин, – напротив: он доверчив». Пушкин же был ревнив от природы. Точнее, он был уязвимым и очень быстро, согласно генам, в критических ситуациях превращался в дикого, неуправляемого тигра. Такой критической, роковой ситуацией стало получение анонимного письма в ноябре (одесские мужья таких некомфортных писем не получали). И мы до сих пор не знаем – кто же автор той анонимки (письмо стало очень точным выстрелом; Дантес на дуэли уже добивал поэта)…

Итак, Дантес вел себя нагло, на шаткой грани фола, но так себя вели и другие гвардейские офицеры в ту эпоху – конечно, не все, но Жорж не был одинок. Грубое поведение Дантеса и взрывной характер Пушкина на фоне мерзкого анонимного письма в ноябре сделали ситуацию необратимой.

Последний день

В свой роковой день Пушкин встал в восемь утра, ощущая легкость необыкновенную. В течение дня он будет насвистывать, напевать (только что не приплясывать), а если разговаривать – то непременно бодро и энергично. Выпив чаю, стал писать письма и отрывки для «Современника».

«Главное – держаться как ни в чем не бывало». (Евгений Шварц)

Так Пушкин и держался. Но это не решало его техническую проблему: он до сих пор не нашел себе секунданта. Накануне Александр Сергеевич приехал ближе к полуночи на раут-бал к графине Марии Разумовской, знаменитой супруге Льва Разумовского, брата бывшего министра просвещения, в особняке которого поэт сдавал приемный экзамен в Лицей (а знаменита Мария была тем, что ее в карты Льву Кирилловичу проиграл ее первый муж Александр Голицын). Приехав на Большую Морскую (собственно – мог и дойти, там пешком минут семь), Пушкин запиской попросил сотрудника английского посольства Артура Меджниса быть его секундантом, но тот из разговора с присутствовавшим на том же вечере секундантом Дантеса д'Аршиаком понял, что дипломатия здесь бессильна, и отказался (поэт искал в секунданты иностранца, понимая, что соотечественнику за участие в дуэли достанется неизмеримо больше).

Д.А. Белюкин. Данзас командует сходиться

После девяти утра Пушкин получает записку от виконта д'Аршиака, который предупреждает, что до 12 дня терпеливо ждет у себя в посольстве пушкинского секунданта. Пушкин пишет в ответ, что господин Геккерн, как лицо оскорбленное, может сам выбрать ему секунданта, хоть своего выездного лакея (грубовато вышло). Атташе французского посольства обращает внимание, что Пушкин переходит в недоговорное поле, при этом ранее он обещал подчиняться правилам и условиям вызвавшей стороны. А условия те же – прислать секунданта для согласования всех нюансов перед поединком. Французское посольство тогда находилось совсем близко от квартиры поэта на Мойке – на Дворцовой набережной, между Зимней канавкой и Мошковым переулком. От квартиры Пушкина (через Большой Конюшенный мост) – минут семь уверенной ходьбы посыльному с письмом. Если бы Александр Сергеевич жил, как когда-то давно, в Коломне, у Калинкина моста, то посыльный до французского посольства шел бы минут 40–50 в одну сторону. Не успели бы господа обменяться парой нервных писем – и сумерки бы уже наступили, глядишь – и дуэли бы не было…

Понимая, что искать секунданта все равно придется, Пушкин решает поехать к однокласснику Константину Данзасу. Но как узнать – где он сейчас, если нет мобильной связи и интернет-мессенджеров? Зная, что живет Данзас в начале Пантелеймоновской улицы, Пушкин едет наудачу к Летнему саду и, выскочив из кареты, видит выходящего из дома одноклассника: Данзас направлялся в центр – минутой позже Пушкин бы его уже не застал, – кто знает, может, и дуэль бы не состоялась без секунданта…

Д.А. Белюкин. Дуэль А.С. Пушкина. Выстрел Пушкина

Пушкин не сразу сказал Константину Данзасу о своей дуэли и его предстоящей роли (боялся, что тот откажется и тогда у поэта вообще не было бы вариантов). Он привозит одноклассника к д'Аршиаку и неожиданно представляет его как секунданта.

Данзас не противится.

Вернувшись домой, Пушкин продолжает вести себя как ни в чем не бывало, и это у него неплохо получается: пришедший библиофил Федор Цветаев[114] вспоминал, что Пушкин был настолько весел, что пел песни.

Когда бы еще поэт пел песни в своем кабинете?

Д.А. Белюкин. Выстрел Пушкина. Ожидающий Дантес

В два часа дня Данзас привозит Пушкину условия дуэли. Пушкин не глядя подписывает (все делал в тот день не глядя – только когда стрелял, прищурился). Данзас уезжает в оружейный магазин за пистолетами, которые Пушкин выбрал заранее. А сам поэт в это время по-прежнему проверял себя на спокойствие, продолжая заниматься текстами для «Современника». Затем вымылся и оделся во все чистое.

На дуэли с Дантесом Пушкин стрелял на поражение во второй раз в жизни (первый раз он, скорее всего, делал это в Кишиневе в жуткую метель в поединке с командиром Егерского полка Семеном Старовым). В этот раз тоже было холодно – отправляясь из дома, Пушкин сначала надел бекешу[115], но затем вернулся и велел подать шубу. Последний стакан лимонада в кафе Вольфа и Беранже с Данзасом. По дороге на Дворцовой набережной Данзас видит карету с Натальей Николаевной, которая ехала от Екатерины Мещерской-Карамзиной. Но это не спасло: супруга поэта была близорукой, а Пушкин смотрел в другую сторону.

Оба дуэлянта стреляли хорошо, но Дантес выстрелил первым на четвертом шаге, в одном шаге от барьера. Поскольку сходились у Черной речки с 20 шагов, то между ними оставалось шагов тринадцать-четырнадцать – с этого же рокового расстояния Онегин убивает Ленского. Пушкин с колена выстрелил в ответ, причинив Дантесу лишь легкое ранение.

«Штука скверная, он умрет», – сказал доктор Арендт в прихожей квартиры на Мойке, а это был лучший врач в Петербурге.

«Жалок тот, кто не умеет умирать», – сказал в 1816 году Бетховен в присутствии оторопевшей Фанни Джаннатазио дель Рио[116].

«Так как смерть… – действительный конец нашей жизни, то я вот уж пару лет настолько близко познакомился