У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

нуждаются только в увеличении числа поселенцев; за все, что они покупают, они расплачиваются своими товарами…»[562]. И тогда же один из руководителей массачусетских пуритан сообщал в Англию о Плимуте: «…теперь он стал крупным поселением, благоустроенным, зажиточным, организованным и религиозным»[563].

При всех своих достижениях плимутцы не забывали о том, что являются должниками лондонских «предпринимателей», что у них нет королевской хартии на владение колонией. В какой-то момент, когда о ней хлопотал Эллертон, Карл I дал согласие на составление документа. Дело, однако, затянулось, а потом и лопнуло. Эллертон, как упоминалось, отчасти сам был повинен в этом. Мал оказался размер взятки, предложенный плимутцами лондонским сановникам. Комментируя неудачу, Шэрли жаловался Брэдфорду: «…Фест сказал Павлу: «Немалыми деньгами добыл я свободу». Действительно, много загадок можно разгадать и много замков открыть серебряным, нет — золотым ключом» (Б, 249)[564].

Наконец, 13 января 1630 г. с помощью графа Уорвика, который сочувственно относился к пилигримам и в то время возглавлял Совет Новой Англии, патент на владение Новым Плимутом был утвержден[565]. Совет Новой Англии жаловал колонию Брэдфорду и его компаньонам («старым колонистам», «покупателям») за заслуги в колонизации территории Новой Англии, а конкретно — за основание Нового Плимута и превращение его в благоустроенный поселок. «Патент Уорвика» закреплял за Новым Плимутом территорию от Атлантического океана на севере до р. Наррагансет[566] на юге[567].

Колония получила право на торговлю с другими английскими владениями и с индейцами. На нее возлагалось обычное обязательство (в данном случае, как и виргинском, формальное): пятина от добываемых золота и серебра — королю и Совету Новой Англии. Патент предоставлял право, придерживаясь по возможности ближе законов Англии и предписаний Совета, управлять колонией по своему усмотрению (make Orders Ordinances and Constitutions), a также передавал в вечное пользование и полное распоряжение ее богатства и земли (for Everer to tlie Only proper and absolute use and behoof). Плимутцам действительно удалось увильнуть от квит-ренты. О ней в документе не говорилось ни слова, в документе, который впервые узаконил права Нового Плимута по всей необходимой форме.

Приобретение патента вселяло, несомненно, радостные чувства. Эти чувства немного омрачались мыслью о том, что хартия, полученная пуританами Массачусетса от самого короля, могла дать последним некоторые преимущества в случае возникновения какого-нибудь спора. Как бы то ни было, существование колонии, ее границы и способ управления были утверждены и ее судьба передана в руки ее жителей.

В июне 1632 г. на «Уильям энд Френсис» вернулся домой Уинслоу. Он привез с собой значительный запас товаров, а также известие о том, что отделаться от долга, приписанного колонии купцами за «Фрэндшип» и «Уайт эйнджел», не удалось, что вина за это лежит на Элдертоне, который злоупотребил оказанным ему доверием и предоставленными ему полномочиями. Известие, никого не удивившее. Вопрос об Элдертоне был исчерпан. У плимутцев были новые дела и заботы.

В приведенном ранее отрывке из книги Джона Смита высказывается мысль о необходимости увеличить число поселенцев Нового Плимута. Несомненно, приезд новых людей сильно продвинул бы вперед дело колонизации. Но это уже создавало проблемы. Если в 1629 г., после обоснования в Массачусетской бухте первых пуритан, Новый Плимут перестал быть единственным относительно многолюдным и прочным поселением в Новой Англии, то в начале 30-х годов он заканчивал свое существование единственного поселения в колонии Новый Плимут. Число жителей поселка достигло 390 человек[568]. Наделение землей в его непосредственной близости становилось все затруднительней, да и сам поселок был уже зажат розданными участками, что ограничивало его собственный рост. Началось отселение.

Первое время отселялись семьями или небольшими группами, создавая отдельные фермы (хутора). В 1632 г. возник первый самостоятельный поселок — Даксбэроу (позже — Даксбери-Холл), заложенный на противоположной от Плимута, северной стороне бухты. Все это мешало губернатору следить за тамошними делами, и жители Даксбери начали кое-что решать сами. Губернатора беспокоило, что без его надзора они перестанут соблюдать установленные моральные нормы. А еще больше другое — их просьба создать в Даксбери «самостоятельный церковный организм». Просьба мотивировалась тем, что посещение Плимута для участия в богослужениях было сопряжено с большими трудностями: приходилось долго идти пешком или терпеть капризы моря, переправляясь на лодке. В магистрате сочли возникшую ситуацию «печальным фактом» и удовлетворили просьбу «очень неохотно»[569]. «И это, — писал Брэдфорд, — я боюсь, приведет Новую Англию к гибели, по крайней мере здешние церкви, и вызовет на них гнев Бога» (Б, 294). Прошло несколько лет, и возникли новые поселки — Маршфилд, Ситуэйт, Сэндвич, Тонтон, Ярмут, Барнстейбл.

Губернатор в немалой мере сохранял сепаратистские воззрения, а они уже не отвечали ни физическому, ни духовному состоянию колонии. Люди все больше заражались «эллертоновщиной», «аристократы» становились спесивыми, распадалась единая церковная община. Был убитый и казненный. В «Новом Ханаане» воспроизводились зло и пороки, от которых «святые» бежали в Америку. Они знали, что человек «испорчен». Им, однако, казалось, что в «Ханаане» делалось все возможное для очищения от «скверны». Они не ведали, что возникшие в их среде отношения социального неравенства в немалой степени сливались с унаследованными пороками и злом старого строя, от которого они спасались.

Сепаратистская церковь играла в этом процессе сложную роль. Она, как уже упоминалось, становилась орудием закрепления развивавшегося социального неравенства, но в то же время являлась хранителем нравственных норм, определяя их в основном привычными представлениями, которые сложились еще в годы скитаний. Этот процесс прослеживается в отношении Брэдфорда к социальным переменам в колонии.

Мы знаем, Брэдфорд испытывал страх перед крупным землевладением. Теперь — перед раздроблением конгрегации. То был страх перед утратой черт патриархальности в быте колонии, воспринимавшихся в свое время «святыми» как черты «Нового Ханаана», как богопоощряемое подобие библейскому образцу. Утрата этих черт вызывала у Брэдфорда не просто тоску по «доброму старому времени». Уходило то, что было ему очень дорого и что не возмещалось его растущим материальным благополучием. Ведь он верил, и верил искренне, в те «истины», в которых, пусть в самых малых долях и самой неясной форме, содержались элементы «крестьянско-плебейской ереси», в «истины», к которым он пришел не вдруг, за которые страдал и боролся.

«Истины» постепенно и понемногу деформировались. Вначале это происходило незаметно. Потом удовлетворяло нахождение в Священном писании корректирующей «истины». Позже такие поиски уже не обходились без душевного излома. Брэдфорд шел по тому же пути, что и Эллертон. Он был собственником и дельцом — «предпринимателем», не упускавшим материальной выгоды. Более того, он вел по пути Эллертона всю колонию. Однако внутренне Брэдфорд