В тени королев. Истории из жизни двора Тюдоров - Элисон Уэйр

Пока происходили все эти судьбоносные события, я жила с Томом в своем мире иллюзий. Я так сильно любила его, что, когда он предложил мне выйти за него, дала согласие. В июне двор переехал во дворец Уайтхолл на открытие парламента, а мы поклялись в верности друг другу и обещали в будущем пожениться.

Я помнила развод своих родителей. Знала, что такое обручение, и понимала, что, дав клятву хранить верность, я его совершила, и оно является таким же обязывающим, как брак, и расторгнуть его может только церковный суд. С моей стороны это было своеволие и безрассудство, но к тому моменту последствия меня уже не волновали. Разумеется, оба мы не сомневались, что наша помолвка вызовет у моего дядюшки бурю гнева, если о ней узнают. В нашу защиту я могу сказать только одно: мы ушли так далеко по пути любви, что переживать о последствиях уже просто не могли. Мы не имели никаких дурных намерений, не хотели никого обидеть. Как же мы были наивны! Нам следовало иметь в виду, что при дворе никакие секреты не остаются тайной надолго.

В праздник Тела Христова король Генрих с королевой Джейн ехали в Вестминстер открывать парламент. Я скакала верхом позади них во главе свиты королевы, потому что меня назначили ее главной придворной дамой. В Вестминстерском аббатстве я несла ее шлейф, когда она шла на торжественную мессу. Заметная роль в процессии отражала мой новый статус. Все дети короля были рождены или объявлены бастардами. Моего брата Якова исключили из очереди на наследование английского престола, потому что он был иностранец, а моя мать отказалась от своих притязаний. Получалось, что я первая в очереди на трон как ближайшая наследница дяди. Все обращались со мной с величайшим почтением.

А сама я вовсе не радовалась своему возвышению, а жутко боялась, ведь теперь то, что сотворили мы с Томом, стало еще более неприемлемым. Однако долго мне переживать не пришлось. Кто-то выдал нас королю. Не знаю, кто именно, но о нашем обручении стало известно. Худшего времени для такого открытия не придумаешь, потому как мой дядя после падения Болейн был крайне не расположен к Говардам и безоговорочно лишил их всех королевских милостей.

До сих пор ломаю голову: неужели это Мэри Говард нашептала о нас с Томом своему отцу, герцогу Норфолку, а тот выдал нас королю? Может быть, таким образом он хотел продемонстрировать преданность своему суверену? Мэри была моей наперсницей и сообщницей, и Норфолк намеревался таким образом отвратить гнев короля от нее и от себя.

Короля сильно разгневали моя глупость и самонадеянность Тома. Могу представить, как он разочаровался, будучи до той поры столь высокого мнения обо мне. Но это было меньшее из зол. Во время допроса мне с ужасающей ясностью открылось: король подозревает Тома в изменническом вожделении короны. Все считали, что он обручился со мной исключительно и только ради того, чтобы занять трон. Но самым обидным было то, что обвинители упорно называли меня незаконнорожденной. Мой дядя ясно дал понять: все вопросы по поводу того, заслуживаю ли я места в очереди на английский престол, сняты.

Оглядываясь назад, я думаю, у короля имелись веские основания подозревать Тома в неблаговидных мотивах, потому что мы обручились после объявления принцессы Елизаветы бастардом. Тогда Том мог осознать, что у меня есть вполне реальные перспективы унаследовать престол. Он мог также усмотреть в нашем браке средство восстановить у власти Говардов и возродить римскую веру. Могу добавить к этому, что Говарды – паписты во всем, разве что сами себя так не называют. И теперь еще я иногда задумываюсь: приходили ли Тому в голову такие соображения? Честно говоря, я в этом сомневаюсь. В сердце своем я знаю, что наша помолвка была основана на любви.

Тома заключили в Тауэр. Когда мне сказали об этом, я впала в истерику. Только через много часов пришли за мной, дрожащей от страха, и отвезли в закрытой барке по Темзе к унылой крепости, где томился мой любимый. У меня слегка мутилось в голове от мыслей о том, что со мной сделают. Первым делом на ум приходила судьба Болейн. Сойдя на берег, я ощутила безудержную дрожь во всем теле. Стражники отвели меня в королевские апартаменты, которые занимала она.

Там я мучилась без сна, в каждом углу мне мерещились призраки. Всякий раз, как открывалась дверь, я думала, что мой час настал. Я могла только сокрушаться о своей злой участи и утрате любимого, да еще молиться, чтобы дядя проявил снисхождение. Он ведь любил меня? Разве это не очевидно, если судить по удобству моих покоев и моим привилегиям? Нет, он явно просто хочет преподать мне урок, который я никогда не забуду.

Я утешалась такими мыслями, уверяя себя, что роскошное заточение – это худшее, что со мной случится, а потому пришла в ужас, когда сэр Уильям Кингстон, констебль Тауэра, сообщил, что против Тома издан Акт о лишении прав и состояния, обрекающий его на смерть за государственную измену. После нашей необдуманной помолвки парламент объявил изменой женитьбу на любой родственнице короля, лишение ее девственности или обручение с ней без королевского соизволения. Мой дядя это решение одобрил.

– Ведь Акт еще не действовал, когда мы обручились! – горячо, но тщетно протестовала я.

– Мадам, я не уполномочен обсуждать распоряжения короля, – ледяным тоном произнес сэр Уильям, – и осмелюсь напомнить вам, что вы находитесь в величайшей опасности. Моя скорбная обязанность сообщить вам о том, что, согласившись на помолвку, вы сами навлекли на себя риск понести смертельное наказание.

Я не верила своим ушам. Этого не может быть! Разве способен мой дядя пойти на такое! Ужас объял меня. Я покачнулась, и сэр Уильям шагнул ко мне, чтобы подхватить, иначе не устоять бы мне на ногах.

Несколько дней я провела в мучительных раздумьях о том, постигнет ли меня страшная казнь за преступную влюбленность. Мне было всего двадцать лет, и я совсем не готовилась умирать. Я хотела обратиться к королю Генриху, к королю Якову, к родителям, но мне не позволяли писать письма. У меня не оставалось сомнений в том, какая участь мне уготована. Я не забыла, что дядя отправил на эшафот собственную жену, а в прошлом казнил и других своих кровных родственников. С чего он станет щадить племянницу? Не составляло труда поверить, что он и