Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– Сколько раз я тебе говорил, Даша, чтобы ты и моего папашеньку тоже папашенькой величала!

– Не больно ли уж жирно будет, чтобы два-то отца! – проговорил Антиподист Семеныч.

– Ничего, на Масленице жирное все едят. На то она и Масленица, – отвечал Протас Прокофьич.

– Ну что ж ты, Даша! – возвысил голос хозяин.

– Прошу покорно блинков покушать, папашенька! – низко поклонилась хозяйка.

– Ну, вот теперь я, пожалуй…

Отец хозяина придвинулся к столу. Отец хозяйки посмотрел на него и покачал головой.

– А и блажлив же ты, сват! – сказал он.

– Да ведь и ты, сват, блажлив, – отозвался отец хозяина. – Давеча перед водкой тоже амбицию затеял и куражиться начал. Ты покуражился, ну и я покуражился. Вот теперь мы и в расчете. Выпьем.

– Можно! Только у тебя блинов-то нет. Даша! Что ж ты блинов-то моему свату!

– А вот сейчас побегу сама им испечь парочку. Я узнала от мужа, что они с яичной припекой любят и пожирнее, – отвечала хозяйка и бросилась в кухню.

– За здоровье хозяина! – сказал отец хозяйки, наливая две рюмки рябиновой.

– Нет, за здоровье хозяйки, коли уж ежели она мой вкус узнала, – отвечал отец хозяина.

– В таком разе выпьем за обоих разом.

– Кушайте. Согласен.

И отцы выпили.

Около сельской каланчи

В первый же вечер после моего приезда в большое село Кимры, жители которого все поголовно сапожники, страшное зарево деревенского пожара осветило полнеба. Соборный пономарь вбежал на колокольню, ударил раза три в набатный колокол, но тотчас же спохватился и перестал звонить. Оказалось, что горит не в селе Кимры, а в одной из близлежащих деревень. Набатный колокол и зарево пожара вызвали из кимрских кабаков, которых имеется в селе до десятка, массу проводивших там свое вечернее время поселян-сапожников. Все это бежало к каланче, выстроенной над пожарным сараем, где помещаются две или три сельских пожарных трубы с таковым же количеством бочек. Я тоже выскочил из дома и побежал к каланче. Каланча в Кимрах помещается как раз против соборной колокольни. Был одиннадцатый час вечера. Зарево пожара давало возможность ясно видеть стоявшего на каланче караульного. Он махал руками по направлению к колокольне и во все горло ругал пономаря, укоряя его в том, что тот понапрасну потревожил набатом народ.

– Что ты, щучье племя, сто колов те в горло, зря народ тревожишь! Нешто у нас на селе горит? Горит верст за семь, а ты в набат наколачиваешь!

Кричал с колокольни и пономарь что-то и, очевидно, тоже ругался, но что – слышно не было.

А народ между тем так и прибывал к каланче. Очень много было пьяных и навеселе. Они, в свою очередь, махали руками на каланчу и ругали караульного, что тот не дает с каланчи звонка, чтобы вывозили трубы из сарая и ехали на пожар.

– Не вам, косматым чертям, учить меня, когда надо вывозить трубы и когда не надо! – огрызается сверху караульный. – Я свое сельское положение правлю. Горит за семь верст, а наша обязанность, чтобы дальше пяти верст не ехать.

– Врешь, лысый дьявол! Семеново горит, а оно в четырех верстах. Ты возьми пьяные-то глаза в зубы, – раздавалось снизу.

– Конечно же, Семеново, а то Ильинка, – поддакнул кто-то. – Ильинка, ежели через выгон ехать, в трех верстах…

– Где Ильинка? Нешто Ильинка в этом месте может быть? Ильинка там, а горит здесь.

– Сейчас давай звонок, чертова кукла! Не на обчественной каланче тебе, вороньему пугалу, стоять, а на огороде. Звони, коли тебе жители приказывают! – послышалось несколько голосов.

– Так я сейчас вас, голоштанных пропойников, и послушался! Эка рвань, начальство выискалось! Да я и старшине не уважу, коли за семь верст горит. Наш приговор, чтоб за пять верст ехать, а дальше – не наше дело.

– А горит за четыре.

– Поди-кось, смерий прежде, да лбом и припечатай. Это тебе с узеньких глаз семь-то верст за четыре кажутся.

– Не ты ли мне глаза-то сузил?

– Отцовское добро тебе, беспутному, глаза сузило. Достаточно на тебя мать-то твоя уж по всему селу плачется, что все ты ее платки, вор проклятый, Зызыкину в кабак перетаскал.

– Ты бы вот лучше на свою-то дочку-шкуру плакался, чтоб она меньше с парнями уксусного поведения разводила.

– Я у тебя за дочку оба глаза вырву!

– Руки на этот сорт у тебя, у горохового шатуна, коротки.

– Нет, ты мне яви доказательство, где ты видел мою дочку с парнями?! – кричал с каланчи караульный. – Говори! А нет, я силой заставлю. Ты при свидетелях туман наводишь.

– Какую же такую ты имеешь собственную праву силой? – откликнулся парень в фуражке, в высоких сапогах и в коротеньком пальтишке нараспашку. – Видел – вот и все.

– Или в то время, когда она, из церкви идучи, по пьяной роже тебя смазала?

– Меня по роже! Да я внимания своей гордости не возьму, чтобы к такой роже корявой, как твоя дочь, и подойти-то. Мы, брат, в Питере видали и почище. Таких краль, что и…

– От чистых-то, верно, тебя из Питера сюда по шеям и согнали на родительские хлеба, что ты вот здесь с Пасхи мотаешься. Ах ты, кислота горькая! Грош тебе цена, а туда же – куражишься!

– Эй, дядя, брось ругаться! Ведь не век на каланче бороду будешь держать, а когда-нибудь да и вниз ее снесешь. Смотри, внизу как раз всю до волоска вырву.

– Пока ты до моей бороды-то дотронешься, в холодной на хлебе и на воде трое суток отсидишь.

– Не ты ль меня засадишь?

– Старшина засадит, а мир приговорит.

– Так мне твой старшина и страшен, коли у нас становой в гостях бывает. Оба вы и со старшиной-то пьяницы. Ты кто? Ты старшинский хвост, тьфу – вот тебе и цена, а у нас с тятенькой здесь две торговли.

Зарево усиливается, по небу летят искры. Подходят к толпе две женщины.

– Господи, спаси и помилуй! Мать Пресвятая, Купина Неопалимая!.. – крестятся они на зарево. – Уж это беспременно, как пить дать, либо Семеново, либо Ильинка горит. Что ж они, подлецы, трубы-то на пожар не везут? Неужто на них креста нет, на разбойниках?

– Да вот караульный артачится, говорит, что дальше, чем за пять верст, горит, – отвечает кто-то.

– Вся ихняя загвоздка в том, что пожарный народ по кабакам разбрелся, да и лошадей нет. Днем-то они в работу были сданы, а теперь на выгоне траву щиплют. Караульный знает, что ни людей, ни лошадей нет, – ну, он и не звонит. На ком трубы-то повезешь, да и кто их