В тени королев. Истории из жизни двора Тюдоров - Элисон Уэйр

меня пошлет на плаху. А мог поступить и того хуже. Болейн осудили на сожжение или отсечение головы, как ему будет угодно. Проявит ли король такое милосердие ко мне? Несколько раз я едва не принималась кричать, думая, что он этого не сделает.

Но потом настало облегчение.

– Вас простили и не лишат жизни, – сообщил мне сэр Уильям, и вид у него при этом был такой, будто он рад не меньше меня. – По причине того, что никаких доказательств заговора и вашего вступления в плотские отношения с лордом Томасом не обнаружилось.

Слава Всевышнему, слава! Я упала на колени.

Сэр Уильям сочувственно глядел на меня.

– Вас успокоит известие о том, что лорду Томасу тоже сохранят жизнь. По велению короля вы оба останетесь в Тауэре.

Во мне загорелась надежда. Дядя крайне редко проявлял снисхождение к осужденным на смерть изменникам. Он просто наказывает нас за дерзость! А после того как мы усвоим урок, может быть, даже позволит нам пожениться.

Что ж, я проявлю терпение. И буду жить надеждой.

Терпением пришлось запастись. Ко мне не пускали посетителей. Жить я была вынуждена скромно, учитывая, что за мое содержание в Тауэре платил король. Я притворилась, что больше не мечтаю о Томе. Решила быть образцовой заключенной, чтобы дядя смягчился и отпустил меня как можно скорее.

С приходом зимы сохранять бодрость духа стало трудно. В покоях королевы стоял холод, несмотря на то что мне позволяли зажигать огонь, ночи были длинные. Часто я лежала без сна, под гнетом тяжких мыслей. Неужели мое заточение никогда не кончится? А потом, в последний день того ужасного года, мне доставили посылку. Я нетерпеливо развернула ее и обнаружила внутри отрезы дорогой серебряной и алой каймы. Затем в комнаты внесли обитое алым бархатом кресло с бахромой из венецианского шелка. Это были подарки от дяди. Смысл их читался ясно. Он потеплел ко мне, и скоро я получу прощение. Я воспряла духом и стала ждать нового, 1537 года с надеждой, потому что впереди забрезжила свобода.

Какое счастье, теперь мне давали письменные принадлежности, и я находила утешение в сочинении стихов, изливая свои чувства. Доступна ли такая же привилегия Тому? Где он, я не знала, хотя меня грела мысль, что любимый рядом. И я постоянно молилась о том, чтобы его содержали в приличных условиях. Родные Тома, наверно, позаботились об этом? Вот бы увидеть его. Я до боли по нему истосковалась.

Родители мои к этому времени уже не могли не узнать о моих злоключениях, даже в Пертшире, где мать жила с Гарри Стюартом. А отец находился при английском дворе; он наверняка в курсе происходящего. Я надеялась и молилась, чтобы кто-нибудь из них за меня вступился. Но в глубине души понимала, что на отца особенно рассчитывать не стоит. Он не осмелится конфликтовать с королем Генрихом, своим благодетелем.

Окна моих покоев выходили в сад, огражденный стеной, где мне позволяли дышать воздухом. Однажды зимним днем, когда я топталась там, засунув руки в муфту, дверь в стене открылась, и вошел привратник с тачкой.

– Доброго утречка, миледи, – сказал он, приподняв шляпу. – Томас Шелтон, к вашим услугам.

Шелтон? Я с удивлением уставилась на него и спросила:

– Вы знакомы с мистрис Мэри Шелтон?

– Я ее брат, – с улыбкой ответил он.

Удивление мое лишь усилилось.

– И вы что же, работаете здесь?

– Мне нужно есть! Я младший сын своего отца, и надеяться на наследство не приходится. Нет ничего постыдного в том, чтобы зарабатывать себе на жизнь. – Он понизил голос. – Мэри велела сказать вам, что лорд Томас Говард просил принести ему в Тауэр книгу стихов. Я сумел помочь. И с удовольствием послужу посредником, если вы хотите что-нибудь ему передать. Никто меня не замечает. Я хожу тут, куда вздумаю.

– Вы это сделаете для меня? – Сердце мое колотилось. – О, благодарю вас, благодарю, мистер Шелтон!

Я взбежала вверх по лестнице, на ходу соображая. Нужно послать Томасу стихи, анонимно, чтобы, если его застанут за чтением, он мог сказать, будто сам их написал. В стихах я сумею лучше выразить свои чувства, чем в письме.

Сев за стол, я попыталась успокоиться и взяла в руку перо, а мистер Шелтон прибирался в саду в ожидании. Слова полились потоком.

С недавних пор я в печали одна,

Насильно всех радостей лишена,

Не вижу любимого своего,

Которому сердце навек отдано.

Увы! Зачем так темница крепка,

Двух любящих держит врозь, как река,

И пусть телесно страдаем мы,

Сердца наши вместе соединены.

Я не отступлюсь, ты мне поверь,

Ни ради злата, ни в страхе потерь,

Но, как железо, я все стерплю,

Так верно и сильно тебя люблю.

Я слетела вниз, как на крыльях, и отдала сложенный листок мистеру Шелтону. Только когда он ушел, мне подумалось, не завлек ли меня этот человек в ловушку? Но зачем кому-нибудь это делать? Я решила, что доверюсь ему.

К вечеру я получила ответ от Тома. Трясущимися руками развернула листок и жадно проглотила написанные слова. Он ответил мне в том же духе.

Вздохи печали и жгучие раны

Пронзили мне сердце, я плачу.

Страдать за правду – вот моя доля.

В муках, рыдая, терпеть неудачу.

Горючие слезы теснят мне грудь,

Лучше бы вовсе не слышал я

Упреков тех, для кого не суть

Любовь и верность истинная.

Они не дают нам вместе быть,

Наносят смертельные раны,

Нам двоим в разлуке не жить,

Божьим законом мы связаны.

Он по-прежнему любит меня и считает, что мы связаны! Его любовь превозмогла все препятствия, вставшие на нашем пути. Даже заключение в Тауэр и угроза смерти не поколебали ее. Сердце мое воспарило.

Так между нами завязалась переписка. Никогда еще поэты не сочиняли стихов с такой страстью. Меня радовало, что Том скучает по мне, так же как я по нему, хотя иногда расстраивала звучавшая в его словах горечь. Он без колебаний осуждал наше заключение и тех, кто нас разлучил. Попади его стихи в чужие руки и покажи их кто королю, Тому не миновать беды. Ставить под вопрос или критиковать решения короля всегда было опасно. Но Том явно очень злился. И эта