Вечно молодой. Почему мы умны, талантливы и несчастны, или как найти себя в мире возможностей - Александр Некрасов

Желание поглотить, слиться, сделать ребенка продолжением себя облачается в форму благих намерений, но итог один: утрата автономного Я.

И тогда у Пуэллы остается только одна стратегия – быть неуловимой. Быть жидкой. Меняться, убегать, не давать схватить себя, не оформляться окончательно. Только вот чем дольше она избегает формы, тем дальше остается от настоящей себя.

Можем представить собирательный образ в психологии – девушка, 25 лет, тихая, умная, снаружи вполне «нормальная». Но это крайний случай так называемой временной жизни – жизни без укорененности, связи с реальностью, чувства «я здесь». Она что-то делает, с кем-то говорит, участвует в чем-то, но будто сквозь стекло. В ней нет никого, кто бы жил по-настоящему.

Она кажется недоступной. Хотелось бы поговорить, докопаться, пробудить – но ее словно не существует в этом мире. Она здесь физически, но внутренне – где-то далеко, за гранью. Все, что происходит вокруг, не касается ее. Мир – как спектакль, в котором она не участвует. Ее ничего не трогает. Ни горе, ни красота, ни даже собственная боль. Через несколько месяцев она застрелится.

Позже ее лечащий врач мог бы сказать: «Я видел труп. Она лежала на улице, лицо – другое. Я стоял и смотрел на нее долго. И думал: „Что это за выражение?“ Оно было поразительное – словно человек всю жизнь был уверен, что вещь черная, и вдруг ему доказали, что она красная. И это почему-то было приятно. В момент смерти… она впервые поняла, что такое жизнь».

Иногда, чтобы по-настоящему почувствовать жизнь, человек должен пройти через предельное разрушение. В бессознательности можно прожить целую жизнь – так и не соприкоснувшись с ней. Можно дожить до тридцати, сорока, пятидесяти, ни разу не сказав себе: «Я здесь. Это – моя жизнь».

Глава 4. Материнский комплекс

Природа явно поиздевалась над человеческими детенышами. В то время как жеребенок через час после рождения уже топает копытцем, а утенок с первых дней шустро плавает за мамой, человеческий младенец – это беспомощный, орущий комок плоти, который даже голову держать не может. Первый год жизни ребенок проводит в режиме «продолжения беременности снаружи» – он буквально психологически приклеен к матери, как к своей личной вселенной, которая кормит, греет и утирает сопли. С точки зрения младенца, мать символически предстает как Великая Мать.

А потом начинается этап «сепарации-индивидуации», или, проще говоря, «ой, мам, отстань, я сам!». Ребенок внезапно понимает, что он – не продолжение матери, а отдельный человек, и начинает активно это демонстрировать: ползать, хватать, падать и орать «НЕТ!» на все подряд.

И если для девочки этот процесс проходит более-менее гладко (она все равно остается в «женском» мире, просто теперь уже не как часть мамы, а как маленькая девочка), то мальчику приходится совершить настоящий кульбит. Ему нужно не просто отделиться от матери – нужно отказаться. Потому что «быть мужчиной» в нашем обществе – это значит не быть «как мама».

И вот представьте: вчерашний карапуз, который еще вчера с восторгом наряжался в платьишки и целовал маму в щеку, теперь должен срочно переключиться на «мужские» штуки. А если он не справляется – тут же записывается в «маменькины сынки».

Особая проблема, с которой сталкивается мальчик в этот момент, заключается в преодолении прежнего чувства единства с матерью ради достижения независимой идентичности, определяемой его культурой как мужская.

Как это решалось раньше?

Во времена, когда психотерапевтов не было, а «токсичная маскулинность» называлась просто «взрослением», человечество придумало гениальную вещь – обряды инициации.

Представьте: мальчика лет 12 буквально вырывают из материнского мира – иногда со сценами похищения, иногда под рев барабанов в маске духов. Дальше – испытания на прочность: голод, холод, боль, унижения, а иногда и настоящие раны, ритуальные шрамы или обрезание. Все это под чутким руководством мужчин племени, которые играют роль строгих, но справедливых «вторых отцов».

Апофеозом становится символическая смерть и возрождение: мальчика «убивают» (ритуально, конечно), а потом он возвращается в деревню уже новым человеком – с другим именем, статусом и правами. Теперь он не «сын своей матери», а воин, охотник, муж.

Примеры со всего света.

– Спарта: мальчиков в семь лет забирали из семьи и отправляли в казармы, где они учились выживать через боль, голод и драки.

– Северные народы: первая успешная охота на медведя или моржа = переход во взрослую жизнь.

– Африканские племена: обрезание без анестезии + испытания в дикой саванне. Выжил? Молодец, теперь ты мужчина.

– Даже в христианстве был аналог – посвящение в подмастерья, когда подростка отдавали «в люди» к строгому мастеру, чтобы учился быть мужчиной.

Что это давало?

1. Четкий переход – больше никаких «я еще ребенок», теперь ты обязан нести ответственность.

2. Мужскую идентичность – ты больше не «мамин сынок», ты часть братства мужчин.

3. Контролируемую травму – боль и страх были осмысленными, а не просто абьюзом.

Современные мальчики лишены этих ритуалов. Их не забирают у матерей, не испытывают, не дают ясного статуса. Вместо этого – вечное подвешенное состояние: то ли еще ребенок, то ли уже взрослый, то ли «настоящий мужик», то ли «токсичный мачо».

Мужчины, которые так и не повзрослели, потому что никто не показал им, как это сделать. Может, поэтому они теперь ищут инициацию в казарме, ультрас-группировках, жестких единоборствах или криминале.

Многие до сих пор ждут, что их вот так среди ночи выдернут из постели, отвезут на заброшенный берег и под вой барабанов сбросят со скалы. Но, друзья, никто не придет и не сделает вас взрослым. Время изменилось. И ритуалы тоже. Сейчас обрядом инициации будет защита диплома в вузе, отправка резюме на хедхантере и поход на собеседование.

Да, не так феерично и почти бескровно. Но для взросления больше и не нужно. Не нужно драться с саблезубым тигром за оленью тушу. Это больше не актуально. Современные испытания не менее суровы. Вместо охоты в палеолите – дедлайн на работе, где начальник рычит не хуже пещерного медведя. Вместо ритуальных шрамов – кредитная история, которая кровоточит после каждой просрочки. Вместо племенного совета старейшин – комиссия по аттестации, которая решает, достоин ли ты повышения или так и останешься вечным джуном.

Да, тебя не будут бить палками в джунглях. Но зато HR-менеджер с каменным лицом задаст тебе вопрос: «Где вы видите себя через пять лет?» – и это будет пострашнее любого