Гарри Поттер и Три Пожилых Леди - Аргус Филченков

— Какой-то карнавал? Ты случайно не через Сохо шел, красавчик?

— Вряд ли. Хэллоуин уже прошел, а эти «парады гордости», — суперинтендант сплюнул, — были тогда еще не в моде. Старые добрые деньки. Плюс совы. Представляешь, Таппенс — не голуби, не вороны — сраные совы. Летали среди бела дня. Одна нагадила мне прямо на шляпу, на лету, не хуже «Юнкерса». А эти психи в идиотских плащах почти поголовно были пьяны и лезли целоваться. Одна девочка в платье века так семнадцатого была очень ничего. Клянусь, на ней было не меньше трех юбок и не меньше трижды трех причин их все задрать! Твердые девять из десяти, у меня аж дыхание перехватило.

— И о каком риске ты говоришь? Неужели перспектива поцеловать симпатичную девчонку так тебя испугала? Или годы, наконец, тебя догнали? Вроде не похоже…

— Я испугался, не сошел ли я с ума. Это было необычно и странно. Но по крайней мере весело, — Дерек зажевал пончик, воспоминание о странно одетой девице явно было не из неприятных. — Я уж предвкушал, как мы с парнями будем обсуждать эти истории за пивом в пятницу. Но в среду я вернулся. И обнаружил Джима Бейкера сидящим в кабинете и тупо смотрящим в стену.

— Я не помню его.

— Правильно, ты переехала к нам из Саутгемптона только через год. Джим был отличным парнем, я планировал повысить его. Хрен там. Он не помнил ничего за три прошедших дня. Ни одной чертовой секунды. Просто сидел и смотрел в стену. Весь городок шептался о чем-то странном, а мой констебль не мог сказать ни слова о том, что произошло.

— Ты разозлился?

— Не то слово. Поначалу. Пойми — весь городок переполнен слухами. Вот-вот разразится паника. А мой констебль сидит и смотрит в стену. И нет ни одной бумажки, ни одной записи о том, чем он занимался эти три дня. Потом я понял, что дело нечисто. Попытался откатить все назад и отмазать Джима. Но было уже поздно — рапорт ушел наверх. Приехали психологи.

— Боже мой…

— Вот-вот. Ты же знаешь эскулапов. Приказ, медкомиссия — и нате вам, Джима признали негодным для работы. И эти их бумажки уже не пропадали, в отличие от записей в этом журнале. Я рвал волосы во всех местах, до которых мог дотянуться, но они снова отрастали, — МакФергюссон с кривой ухмылкой снова взъерошил шевелюру, — а Джима отстранили навсегда.

— Где он сейчас? Ты с ним виделся? — интересно, можно ли допросить потерявшего память свидетеля? Вернее, допросить-то можно, но будет ли толк? Она подумает об этом чуть позже.

— Переехал в Уокинг. На выходное пособие, которое я ему пробил, арендовал гараж, потом выкупил, расширился… Он всегда любил машины. Ребята у него чинятся. А я вот ни разу не был там — стыдно смотреть Джиму в глаза.

— Но ты все же начал копать?

— Да. Но практически впустую. Ни одной записки. Ни одного документа. Ни одной зацепки, кроме этой вот долбанутой страницы в журнале. Такое впечатление, что кто-то аккуратно перерыл все бумаги и вынес все, что имело отношение к работе Джима. А, да. Еще было два звонка с нашего коммутатора куда-то в Девон. Я не уверен, что их сделал именно Джим, но больше некому. Спрашивал всех, никто не признался. И номера, по которому звонили, нет в справочнике.

— А журнал?

— Я так и не смог прочесть эти строки. По-всякому пытался — с лупой, в зеркале, скашивал глаза… Их просто нет. Будто мозг отказывается их видеть. Я послал журнал в центральную лабораторию, приложив рапорт. Через неделю приехала какая-то шишка, вернула журнал, приказала не заниматься ерундой. Дескать это не твоего ума дело. Бляха, мои люди, а тем более мои ошибки — это всегда дело моего гребанного ума! Я делал запросы, в том числе по тому девонскому номеру — как в ватную стену. Эти гребаные игры гребаного правительства не стоят ни мизинца моих людей, Таппенс!

— Думаешь, это правительство? — вот это расстроило Таппенс по-настоящему, как только речь заходит о больших кабинетах, в лучшем случае жди неприятностей, а в худшем — беды.

— А кто еще? Откуда еще могла взяться эта гребаная лощеная шишка с золотым значком, одетая как лорд и глядящая на меня как на дерьмо?! Кто еще может зажать честного полицейского в угол, Таппенс? И какое гребаное отношение ко всем этим бляхиным играм может иметь этот мелкий звиздюк Поттер?!

— Не то чтобы я уже выжила из ума, Дерек, но не мог бы ты объяснить, почему ты приплел мальчишку к этому делу во втором случае? — разумеется, Поттер просто не мог не всплыть. Таппенс не удивилась — они с Дереком всегда мыслили одинаково.

— Ага, то есть, по первому вопросов нет? — Дерек тоже знал о синхронности их мыслей, еще бы, через столько-то лет.

— Разумеется. Литтл-Уингинг слишком мал, чтобы две произошедшие почти одновременно странности не были бы связаны между собой. Я про подбрасывание Поттера Дурслям и потерю памяти у твоего констебля. И кстати. Давай для простоты считать, что странностей три. Я про этот твой карнавал с совами и девушку-девять-из-десяти.

— Заметано, Таппенс. Добавляю, — суперинтендант взъерошил совершенно седую, но все еще пышную шевелюру. — Так вот, во втором случае эта жирная скотина Вернон в первую же неделю ноября — сразу после того, как появились пропавшие строчки — спустил на ремонт своего дома не меньше трех тысяч фунтов. Один только Джек Голуэй из Гилфорда поднял на замене всех стекол в халупе Дурслей пять с хвостиком сотен. Снова две странности подряд. Ну, хотя бы без сов.

— А ты говоришь, тебя остановили, — еще бы, по описанию шишка с золотым значком на министра никак не тянула.

— Х-хе. Если даже мне запретили предпринимать какие-то официальные действия, никто не помешает мне иногда опрокинуть стаканчик-другой с хорошими парнями. Или поболтать с прекрасной леди, которая не связана субординацией, но обожает совать свой прелестный носик во все щелки.

— Не во все, Дерек, только в самые интересные. И в те, что касаются меня лично. Глянь сюда. В ноябре Присцилла уехала к племяннице в Лондон, и я дежурила на коммутаторе всю первую неделю ноября. То есть эти два пропавших звонка — мои. А я их не