От римских епископов к римским папам (I - середина VIII в.) - Ирина Павловна Потехина

представлялось им не более чем частной полемикой внутри погрязшей в оригенистских философствованиях восточной церкви. Такая безразличная позиция в известном смысле проявилась и в отношении кафедры св. Петра к I Вселенскому собору в Никее, в котором римский епископ — уже упоминавшийся Сильвестр I — не участвовал, формально сославшись на свою «глубокую старость» (вместо себя он направил двух пресвитеров, Виктора и Викентия, с правом, как пишет Феодорит Кирский, «соглашаться на постановления Собора»[58]). Но уже к концу 30-х гг. положение это коренным образом изменилось.

Новые догматические споры и столкновения вокруг арианства, вспыхнувшие на Востоке уже в конце 20-х — начале 30-х гг. IV в., были в значительной мере спровоцированы непоследовательной религиозной политикой самого императора Константина I, по милости которого Арий и большинство его сторонников оказались довольно быстро (уже к 328 г.) возвращены из ссылки и de facto реабилитированы (вплоть до восстановления их на соответствующих епископских кафедрах). От одного из этих реабилитированных иерархов — главного «антигероя» Никейского собора Евсевия Никомедийского — Константин под конец своей жизни даже принял крещение, дав тем самым повод для подозрений в арианстве и современникам, и историкам. Наследники Константина, также, по-видимому, не вполне четко сознававшие все богословские тонкости арианского спора, почти не стесняясь, использовали церковные конфликты для реализации своих политических интриг. Так, восточный император Констанций II (337361) (средний из сыновей Константина), явно симпатизировавший арианам, опирался на этих последних для обеспечения «догматического единомыслия» и подчинения всей имперской церкви накануне объединения Империи под своей властью в 353 г.

Церковь тем временем пребывала в хаосе: в отдельных епархиях Востока сплошь и рядом случались вооруженные беспорядки, сопровождаемые изгнанием церковных иерархов с их кафедр, потоками взаимных (часто голословных) обвинений и т. д. За годы, последовавшие за возвращением Ария и Co в церковное общение, как «никейская» фракция, так и их соперники — условные ариане (иначе «евсевиане») — успели созвать около двух десятков поместных соборов, посвященных и частным физическим проявлениям конфликта (например, истории с многократным изгнанием из Александрии епископа Афанасия), и общезначимым богословским вопросам. Участники этих съездов, действуя по принуждению императора или без такового, осуждали соперников, конструировали новые вероучительные формулы, символы веры, новые термины — так что в путанице сами рисковали впасть в новую ересь или воскресить уже давно осужденное «лжеучение» (вроде динамического монархианства).

Римские папы в сложившейся ситуации, несмотря на первоначальное отсутствие интереса к этим восточным проблемам, уже в 30-е гг. IV в. заняли вполне четкую принципиальную позицию — предполагавшую сохранение верности «Никейскому символу веры» и поддержку всех «никейцев», страдающих от притеснений со стороны ариан (истинных или даже мнимых), в частности, епископов Маркелла Анкирского, Асклепия Газского и, конечно, Афанасия Александрийского (ок. 295–373), «делу» которого было посвящено с десяток поместных соборов[59].

Таким образом, римская кафедра, никогда напрямую не сталкивавшаяся с арианством на Западе, оказалась втянута в догматические баталии в первую очередь из-за стремления отстоять свой апостольский авторитет и статус хранительницы «правильного вероучения», а также третейского судьи во всех церковных спорах. Как показали события середины 50-х гг., иногда подобная позиция — в условиях полной зависимости епископата от императорской власти — была более чем рискованной. Так, в 355 г. за отказ осудить все того же Афанасия Александрийского на Миланском соборе своей кафедрой и свободой поплатился папа Либерий (352–366), низложенный и вывезенный из Рима во Фракию по приказу Констанция II. Его место в Риме занял более сговорчивый (и готовый общаться с арианами) антипапа Феликс II (355–365)[60].

Спустя три года Либерий был возвращен в Рим и восстановлен в сане. Стало ли это результатом его вероотступничества и подписания т. н. «Сирмийской формулы» или же ответом Констанция II на волнения среди римлян, неизвестно. Тем не менее, со временем подобная подозрительная снисходительность со стороны императора-арианина сослужила папе недобрую службу. Несмотря на массу ярких деяний на благо церкви Либерий стал единственным папой периода Античности, не канонизированным католической церковью. Тем самым папский престол дополнительно подчеркнул, что в отличие от большинства восточных кафедр никогда не поддавался давлению власти и продолжал сохранять верность Никейскому символу веры в борьбе с ересями.

Таким образом, постоянно подогреваемые светской властью религиозные распри и преследования ортодоксального духовенства и неуемное догматическое «творчество» соборов — лишь ненадолго прерванные в правление императора Юлиана Отступника (361–363) — продолжались почти до конца 70-х гг. IV в. При этом ситуация еще больше осложнилась из-за начала расколов внутри самого арианства[61], в результате чего к концу столетия в отдельных церквях Империи появился целый «букет» новых ересей, ставших либо неким компромиссом между арианской доктриной и ортодоксией, либо реакцией на их прихотливый, все более запутывающийся конфликт. Среди них и македонианство (или пневматомахия, отрицающая божественность Св. Духа), и фотинианство, и аполлинаризм, отчасти предвосхитивший переход от тринитарных споров IV в. к новой — христологической — полемике последующих столетий (V–VII вв.). Лишь с приходом к власти императора Феодосия I (379–395) сторонники «никейской ортодоксии» получили шанс на восстановление своих прав. В феврале 380 г. этот новый правитель восточной части Империи, совместно с действующими императорами-соправителями Грацианом и Валентинианом II (на Западе), издал эдикт «Cunctos populos» (также известный как «Фессалоникийский эдикт» или «О кафолической вере»), в котором потребовал, «чтобы все народы, которыми благоразумно правит Наша Милость, жили в той религии, которую божественный Петр Апостол передал римлянам <…> и которой ясно следуют понтифик [римский. — И. П.] Дамас и Петр, епископ Александрии»[62]. Год спустя, весной 381 г., Феодосий созвал в Константинополе II Вселенский собор (I Константинопольский), каноны которого подтвердили единство и незыблемость никейского вероисповедания, хранимого Римом и Александрией, — тем самым окончательно предопределив участь арианства и отколовшихся от него сект[63].

* * *

Нанеся довольно сильный ущерб христианской церкви Империи, арианская полемика по иронии судьбы возымела для Рима вполне положительные последствия. Прежде всего, это относится к разнообразным внутрицерковным (каноническим) прерогативам римской кафедры, постепенное расширение которых (хоть и без соответствующего законодательного закрепления) началось, как мы помним, еще в домиланскую эпоху.

Отправной точкой для развития властных полномочий римского епископа в рамках имперской церкви стал уже рассмотренный нами I Никей-ский собор. Согласно 6-му соборному канону, епископы-митрополиты Рима, Александрии и Антиохии были возвышены над прочим епископатом[64].

Каждый из них получал под свой контроль сразу несколько церковных провинций — так, за александрийским епископом закреплялось управление епархиями Египта; Антиохия получила верховенство над эллинистическим Востоком, Киликией и Кипром. А Рим, представлявший, по существу, единственную апостольскую кафедру своего региона, закономерным образом — по крайней мере, формально — распространил свою духовную и каноническую власть на всю западную часть Империи,